Холмик я заметил случайно.
На третий день съёмки восьмого профиля, после полудня, я отошёл от хода метров на сто пятьдесят, за смородиной. В верховьях Чуны она крупная — мы её сушим в кружки на брезенте, потом везём в Иркутск. Подошёл к старой охотничьей засеке: там на сосне зарубка углём, ещё довоенная, я её отметил для себя в позапрошлый сезон. И увидел: в трёх шагах от засеки, под молодым подростом — холмик. Не природный. Прямоугольный, метр на полтора, поросший мхом так, что с десяти шагов не отличишь от земли. Но если встать близко, видно: насыпь. Слежавшаяся, ровная.
Я сначала подумал — рухнувший зимний амбар. Шевельнул лопатой.
В трёх ладонях вглубь — кость.
Большая, желтоватая, тёмная по сторонам. Я положил лопату и сел на пень. Гнус за день меня извёл, накомарник был мокрый, я снял его и закурил. Сидел минут двадцать. Потом вернулся на лагерь.
В лагере была Лида, фельдшер из Ангарского Подъёма — мы её брали в маршрут на пять дней по договорённости с поссоветом, обычное дело: фельдшер без работы летом, а у нас в партии три раза за сезон ктонибудь рассекает себе ладонь геологическим молотком. Она кипятила воду на солдатской печке. Со мной был Тоша, старший рабочий, и Костя, молодой, на втором сезоне. Я сказал:
— Костя, отбой работ на сегодня. Тоша, сбегай за лопатами и брезентом. Лида, пойдёшь со мной.
Тоша посмотрел.
— Что нашёл, Игорь Петрович?
— Кости.
Лида подняла голову от кружки.
— Какие кости?
— Какие-то. Большие.
Мы пошли к холмику втроём — Тоша, Лида и я.
Раскопали аккуратно, по краям. Я фиксировал каждый шаг: записывал в полевом дневнике, фотографировал «Зорким». В получасе работы стало ясно — это человек. Целый. Свёрнут на боку, лицом вниз, левая рука под собой. Череп — отдельно от позвонков на ладонь, шейные позвонки сломаны.
Лида посмотрела, помолчала, отошла к березке. Стояла там, не оборачивалась.
— Лида.
— Я в порядке. Сейчас.
— Лида, нам нужно закрыть всё брезентом и сегодня же отправить курьера в Ангарский Подъём.
— Конечно.
При нём — одежды немного, истлевшая. Но кое-что сохранилось: металлическая пряжка ремня (квадратная, со звездой посередине, такие были до войны и в первые послевоенные годы), пуговица алюминиевая с якорьком (флотская, видимо), и обломок ножа в самодельных кожаных ножнах. Кожа с ножен — твёрдая, чёрная, но узнаваемая. Тоша взял в руки пряжку, повертел.
— Игорь Петрович. Это до пятидесятого. Точно.
— Знаю.
К вечеру мы накрыли холмик брезентом, прижали камнями. Я отослал Костю на лошади в посёлок — отнести записку в поссовет и в районный отдел милиции в Усть-Куте. Кость до Усть-Кута — двое суток. До Ангарского Подъёма — восемь часов на лошади.
Костя выехал в семь вечера. Возвращения мы ждали через сутки.
В лагере было тихо. Мы поели сухарей с тушёнкой, выпили чаю с дикой смородиной. Лида сидела у костра, мяла в руках сосновую шишку.
— Игорь Петрович.
— Да.
— У меня в посёлке отец ваш Зверева хорошо помнит. И сама я слышала — был такой, пропал. Когда я была маленькая.
— Когда вы были маленькая — это какой год?
— Пятьдесят второй или пятьдесят третий. Я родилась в сорок шестом.
— Когда пропал?
— Не помню. Вроде — после войны, но через несколько лет. Зимой.
— Пропал в тайге?
— Да. Ушёл на охоту с напарником, не вернулся.
Я записал в дневник: «Зверев. Пропал ориентировочно зимой 1948–1953 гг. Уточнить в Ангарском».
Над тайгой стало темно. Ветер на нас не задувал, но где-то в верхах деревьев он шёл — слышен был его длинный шум. Я докурил, потушил окурок в банке.
— Лида, спать.
— Спать.
Она пошла в свою палатку, я в свою. Я лежал в спальнике, слушал, как Тоша на дежурстве переворачивает поленья. Думал о пряжке.
На следующее утро мы продолжили съёмку — нельзя бросать профиль, его потом не пройдёшь. Костя не возвращался. К вечеру второго дня в лагерь пришли: верхом на двух лошадях — председатель ангарского поссовета Никонов Степан Степанович, мужик под пятьдесят, с медалью за труд на пиджаке поверх ватника, и с ним сын ангарского сторожа, проводник, парень лет двадцати.
Никонов слез с лошади, поздоровался.
— Где?
Я повёл его к холмику. Он постоял, посмотрел, кивнул.
— Игорь Петрович. Мы милиции дали телеграмму в Иркутск. Они высылают опергруппу — но у них своя экспедиция в Бодайбо, освободятся через четыре-пять дней. До их приезда я прошу вас всё сохранять. Мы поссоветом приняли решение: сейчас погрузим тело — то есть кости — в ящик, ящик опломбируем, вернём в посёлок. Положим в погреб при сельсовете. Там прохладно, сухо. Дождёмся опергруппы.
— А кто на них смотрит? Опознавать.
— Я с собой Митрича взял. В посёлке. Он восемьдесят лет, помнит всех. Если это Зверев — Митрич скажет.
Митрича я не видел, он был в посёлке. Никонов имел его в виду как ресурс.
— И вот ещё, — сказал Никонов. — Я сообщил в Иркутск Зверевой. Жене. То есть бывшей жене Зверева. Она в Иркутске живёт с шестьдесят первого. У них сын был — теперь ему за двадцать. Сын работает на Братской ГЭС. Он сегодня сел на «Ракету» в Иркутске. Завтра вечером будет в Усть-Куте. Послезавтра будет здесь. Я подумал — пусть. Имеет право.
Я кивнул. Никонов был мужик умный.
Мы уложили кости в ящик из-под взрывчатки (у нас были такие, лёгкие, со ставшей плотной крышкой), опломбировали, привязали к лошади. Никонов и проводник поехали обратно в посёлок. Костя остался у нас — отдыхал после дороги.
На следующее утро я взял Тошу за старшего, оставил ему бригаду продолжать профиль, а сам с Лидой поехал в посёлок. Восьмой профиль ждать не мог, но на людей я нужнее был там.
В посёлок мы приехали к шести вечера. Ангарский Подъём — небольшой, дворов сто, на левом берегу Чуны, в двух километрах от Чуны вглубь. Там были: сельсовет (один домик), магазин (один), фельдшерский пункт (откуда Лида), школа-восьмилетка (закрыта на лето), пара десятков частных домов и баракочка для приезжих.
В баракочке мне дали комнату. Лида пошла домой — у неё там младший брат на её попечении.
В семь Никонов пригласил меня к себе на чай. Жена Никонова, тётя Нюра, накрыла. Чай с малиной, варёная картошка, селёдка, хлеб с маслом. Никонов спросил:
— Игорь Петрович. Вы сами родом откуда?
— Из Кургана. По распределению в Иркутск, шестой год тут.
— Понятно. Так вот. Митрич сказал.
— И что Митрич сказал?
— Митрич сказал — это Антон Зверев. По пряжке узнал — он Зверева в сорок седьмом одевал в свой старый ремень, тот пряжку очень любил. Зверев пропал в декабре сорок восьмого. Ушёл с напарником на охоту — на сам Чунский хребет. Через два дня напарник вернулся один, сказал — Зверев на берегу Чёрного озера упал в полынью, ушёл под лёд, не нашли. Поискали — не нашли. Закрыли. Жена Зверева ждала его три года, потом получила свидетельство о смерти и в шестьдесят первом уехала с сыном в Иркутск.
— Кто был напарник?
Никонов подул на чай.
— Луговой Семён. Сейчас ему шестьдесят семь, на пенсии. Сторож при рыбхозе на Чёрной протоке.
— Жив, значит.
— Жив. И живёт в посёлке. Третий дом от сельсовета.
Я пил чай.
— Степан Степанович.
— Что.
— Шейные позвонки сломаны. Не в полынье человек был. Тело — в насыпи. Засеку рыли, человека уложили, землю набросали.
Никонов смотрел в стол.
— Я знаю. Я тоже подумал. Но я лично к Луговому не пойду. Не имею права. Опергруппа приедет — она пусть.
— Я могу с ним поговорить. Не как следователь — как геолог. Я ничего ему не предъявлю. Просто поговорю. Старый человек, потеря приятеля. Никто меня не одёрнет.
Никонов смотрел долго.
— Игорь Петрович. Если вы пойдёте — это ваше дело. Я вам ничего не запрещаю и ничего не разрешаю. Я только говорю: будьте осторожны. Старик не такой простой, как кажется. Я тут двадцать лет, я знаю.
— Понял.
В девять вечера я постучал к Луговому. Он открыл сразу. Седой, плотный, в брюках и рубашке, без пиджака — в избе тепло. Окинул меня взглядом.
— Кто?
— Тимохов. Из геологической партии. На восьмом профиле.
— А, тот самый. Заходи.
Я зашёл. В сенях висели две связки сушёной рыбы. В горнице — стол, лавка, икона в углу с лампадкой (горящей), на стене — портреты. Среди прочих — портрет молодого человека в гимнастёрке, неизвестный мне.
— Чай будем?
— Буду.
Луговой поставил чайник на буржуйку. Сел напротив. Большая рука его лежала на столе ровно.
— Чем обязан, Игорь Петрович?
— Семён Кузьмич. Мы на восьмом профиле нашли останки. По всему видно — Антон Зверев. Никонов сказал, вы с ним пропадали. То есть, простите, вы вместе ушли в декабре сорок восьмого на охоту.
Луговой закивал.
— Уходили вместе. Антон в полынью провалился. Не найден был. Тело несло.
— На Чёрном озере.
— На Чёрном.
— А мы нашли его не на Чёрном. У засеки на восьмом. Это от Чёрного километров двенадцать.
Луговой долго молчал. Потом сказал:
— Так а кто его знает, как оно по реке несло. Может, до весны несло, а потом выкинуло, а кто-то нашёл и закопал. Звери?
— Звери в насыпь не закапывают, Семён Кузьмич.
— Бывает по-разному.
Чайник засвистел. Луговой поднялся, разлил.
Я взял кружку.
— Семён Кузьмич. У него шейные позвонки сломаны.
— Ну, в полынье об лёд может удариться. Я не специалист.
— Может.
Мы пили чай.
— Семён Кузьмич. Помню, Никонов говорил, что вы с Антоном перед отъездом в декабре сорок восьмого спорили. О соболях.
Луговой поставил кружку.
— Кто это вам сказал.
— Не помню точно. Кто-то из стариков.
— Митрич, наверное. Он что хочешь припомнит.
— Может, и Митрич.
— Не было никакого спора. Был обычный разговор. Антон хотел сдать в Усть-Куте, я говорил — в Ангарском, тут заготконтора рядом, цена та же. Он согласился, мы вместе пошли.
— А сдали — вместе?
Луговой пил чай, смотрел в кружку.
— Я сдал. Один. Антон уже не успел. Я ему долю выделил, как договаривались, отдал жене, когда она у меня деньги забирала.
Я поставил кружку.
— Семён Кузьмич. Я геолог, не следователь. Мне нужно вернуться на профиль. Я с вами говорил по-человечески. Послезавтра приедет сын Зверева.
Луговой медленно поднял глаза.
— Откуда сын?
— С Братской ГЭС. Никонов вызвал.
Луговой долго смотрел в кружку.
— А мать?
— Жива. В Иркутске. Не приедет, кажется. Сын приедет.
— Сын знает обо мне?
— Не знаю. Знает, что есть напарник, который его отца последний видел. Имени, может, не знает.
Луговой встал, прошёл к окну, постоял.
— Спасибо за чай, Игорь Петрович.
— Спасибо вам, Семён Кузьмич.
Я вышел. На улице было светло — белые ночи здесь стояли долго.
К себе в баракочку я возвращался кружным путём, через рыбхоз. У рыбхоза, на брёвнах, сидел Митрич. Узнал меня сразу.
— Геолог. Подойди.
Я подошёл, сел рядом. Митрич был сухой, низкий, в ватнике, на коленях лежали обе ладони.
— Игорь, Антон ведь твой?
— Не мой. Зверев.
— Зверев. Я Антона помню младенцем. Я его отца с гражданской знал. Антон спокойный был. Ровный. С Луговым он год охотился — Луговой в Ангарский в сорок шестом приехал, он не наш, перевёлся откуда-то с Урала. Антон ему помогал — таёжной грамоте учил. Луговой не таёжный. Городской. Но способный, быстро схватывал. К сорок восьмому уже в одиночку ходил.
— Мне сказали, в декабре сорок восьмого они спорили.
— Говорили громко в заготконторе. Я там был. Антон сказал: «Сдадим вместе, как договаривались. По гостовым ценам, не по серым.» Луговой ответил: «Серая цена лучше — мы за две сторонами получим вдвое.» Серой ценой называли — по знакомству, через посредника, без документов. Антон не согласился. Сказал: «По бумагам сдадим, как все.» Они вышли. Через неделю ушли на охоту. Антон не вернулся.
— Что Луговой сдал?
— Сдал партию в заготконторе под одним именем — своим. Получил премию. По декабрю — нашу местную премию: чуть выше плановой цены, потому что план перекрыли. Антоновой доли мы не видели. Луговой сказал — отдал жене. Жена потом, через год, мне сказала: «Не отдавал.» Но она тогда уже хотела в Иркутск, ей лишний разговор не нужен был. Молчала.
— А почему вы тогда не сказали?
Митрич повернул голову.
— Кому, геолог. Луговой — единственный свидетель, что был там. Антона нет. Жены нет. Тела нет. Что я скажу. Меня за клевету посадят.
Я кивнул.
— Митрич.
— Что.
— Я завтра вечером жду сына Антона. Послезавтра.
— Завтра вечером.
— Можно вас попросить — быть в посёлке завтра вечером. Со мной.
— Буду.
Я попрощался, пошёл к баракочке.
На следующий день я с раннего утра был на «фельдшерском» — Лида обещала проверить заготконторскую книгу за декабрь сорок восьмого. Книгу хранили в сельсовете, в шкафу с замком, ключ был у Никонова, но заглядывала в неё чаще всех Лида: она занималась учётом плановых поставок витаминов, и шкаф ей был знаком.
Лида открыла, перелистала. На странице за декабрь сорок восьмого — записи: «Луговой С. К., шкурок соболя 47 шт., сдано 18 декабря, премия местная 8% сверх гостовой по плану.» Подпись приёмщика — некто Бирюков, по списку давно умерший.
На странице за ноябрь — другая запись: «Зверев А. И. + Луговой С. К., шкурок соболя 12 шт., сдано совместно, по гостовой.»
Они сдавали совместно. И вдруг — в декабре — один Луговой. Сорок семь шкурок. Сорок семь — это много, Лида сказала, что одного человека таких шкурок за месяц охотиться невозможно.
— Лида.
— Что.
— Сорок семь — это Зверева тоже.
— Конечно.
Я записал в полевой дневник.
К двум часам дня по громкоговорителю на пристани объявили: «Ракета» из Усть-Кута швартуется в три. На ней — двенадцать пассажиров, в том числе Зверев Сергей Антонович, направление к нам.
В три на пристани стоял я, Никонов, Митрич и Лида.
Сын Зверева был высокого роста, в ватнике, в кепке. Ему было двадцать три. Он сошёл с трапа, посмотрел на нас, сразу узнал Никонова — Никонов был при председательской фуражке.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Сергей.
Они обнялись. Никонов представил меня, Лиду, Митрича. Сын Антона смотрел на каждого секунду или две, как будто запоминал.
Митрич сказал:
— Сергей. Ты на отца похож. Точно.
Сергей не отвечал. Только кивнул.
Мы пошли по посёлку — к дому Никонова. По пути нас увидел Луговой. Он стоял у ворот рыбхоза с ведром. Смотрел.
Мы прошли мимо. Луговой ничего не сказал. Сергей его не заметил — точнее, заметил, но не понял. Просто прошёл.
Дома у Никонова, за чаем, Сергей сказал:
— Мама тоже хотела приехать. Не смогла. Она лежит — давление, много лет уже.
— Ясно.
— Скажите, как нашли.
Я рассказал — как искал смородину, как заметил холмик, как раскопали. Сергей слушал, не перебивая. Митрич смотрел на него, моргал. У Митрича глаза были мокрые.
— Я могу его увидеть?
— В погребе при сельсовете. Завтра, при свете дня. Сейчас уже поздно.
— Хорошо.
— Сергей.
— Да.
— Я тебе хочу одну вещь сказать.
— Скажите.
— Твой отец, по нашей версии и по вещественным признакам, не пропал в полынье. Был убит ударом по шее. Закопан. Опергруппа из Иркутска приедет завтра-послезавтра. Тогда уже официально. Сегодня — мы тебе говорим как родственнику.
Сергей молчал. Долго. Никонов налил ему ещё чаю.
— Кто.
— Этого я тебе сказать не могу. Это надо опергруппе. Но в посёлке — один человек, который шёл с твоим отцом тогда. Он жив. Мы его не трогаем до приезда опергруппы.
Сергей кивнул.
— Понятно.
К вечеру Сергей пошёл со мной по посёлку — посмотреть избу отца. Изба стояла с заколоченными окнами тридцать лет — мать Антона, бабушка Сергея, умерла в шестьдесят пятом, а до этого никого в неё не пускала. Мы отковырнули доски, зашли. Внутри — пыль, паутина, на стенах висели две охотничьи фотографии (на одной — Антон с собакой) и старый портрет в рамке (мать с младенцем — это Сергей в годовалом возрасте). Сергей долго стоял у портрета.
Потом мы вышли. У ворот избы стоял Луговой. Видимо, ждал.
— Здравствуйте, — сказал он Сергею.
Сергей не сразу понял.
— Здравствуйте.
— Я Луговой Семён Кузьмич. Я твоего отца знал. С ним вместе уходил в декабре сорок восьмого.
Сергей смотрел.
— Значит, вы тот напарник.
— Тот.
Они смотрели друг на друга. Луговой был на голову ниже Сергея и старше на сорок четыре года. У него в руке была шапка — он её комкал.
Я стоял молча, шага в трёх в стороне.
Луговой сделал шаг к Сергею. Потом ещё один. Потом сказал:
— Сергей. У меня к тебе просьба.
— Какая.
— Послушай меня.
— Слушаю.
Луговой опустился на колени прямо на доски тротуара.
— Прости меня.
Сергей стоял, не двигался.
— За что.
— За отца.
Сергей долго молчал.
Я подошёл, взял Лугового под локоть.
— Семён Кузьмич. Идёмте в сельсовет. Никонов есть, и я. Вы расскажете там.
Луговой поднялся. Тяжело. Я видел — он был не пьян, ничего такого. Просто что-то в нём сломалось при виде сына — копии Антона.
Мы пошли в сельсовет. Сергей остался у избы — он прислонился к забору, смотрел нам вслед.
В сельсовете Никонов был на месте. Луговой сел на стул напротив, я взял лист бумаги, ручку. Луговой говорил ровно, не торопясь. Никонов записывал.
Декабрь сорок восьмого. Чёрное озеро, потом — обратный путь через хребет. Они подошли к моей же засеке — туда, где я через двадцать два года нашёл холмик. Зверев на привале сказал: «Семён, я в Усть-Куте всё равно сдам по бумагам. И про твой план тоже скажу.» Луговой ответил: «Не надо.» Зверев: «Надо.» Луговой подобрал с земли вырванный корень — мёрзлый, тяжёлый, с комьями. Ударил Зверева сзади по шее. Один удар. Зверев упал. Не дышал. Луговой сидел над ним полчаса, потом начал копать — землю в декабре не выкопаешь, но под засекой грунт был рыхлый из-за корней, ему удалось вырыть углубление. Положил тело, забросал веткой, потом лесным мхом, потом снегом. Утром снега уже нависало много. К весне всё это ушло, остался холмик.
Луговой говорил без пауз. Один раз только остановился — попросил воды. Никонов налил из графина.
После рассказа Никонов поставил подпись подсудимого. Луговой расписался.
— Что со мной?
— До приезда опергруппы — у меня в сельсовете.
— Хорошо.
В этот вечер Никонов запер Лугового в подсобке сельсовета — там стояла раскладушка, было окно с решёткой. Замок висячий. Луговой не сопротивлялся.
Я пошёл к Сергею. Тот сидел у избы отца, в темноте.
— Сергей.
— Да.
— Луговой признался. Завтра все формальности — с опергруппой.
Сергей не ответил.
Я сел рядом. Минут десять мы молчали. Потом Сергей сказал:
— А я думал, я к нему буду долго ехать. Что неделя пройдёт, пока узнаю.
— Вышло быстро.
— Вышло быстро.
Он встал, отряхнул ватник. Мы пошли к Никонову.
На следующий день, к вечеру, прилетел Ан-2 на полевой аэродром — опергруппа из Иркутска, два следователя и эксперт. Они оформили дело. Лугового забрали.
Сергей остался ещё на неделю — отвезти останки отца на местное кладбище. Я вернулся на профиль — восьмой ждал.
В лагере я дописал в полевой дневник:
«23 июля. Восьмой профиль. Найдены человеческие останки. Идентифицированы. Дело передано в Иркутское ОВД.»
И больше ничего.
Мы с Тошей и Костей продолжили съёмку. К концу августа сдали участок. В сентябре я вернулся в Иркутск — поездом из Усть-Кута через Тайшет. В Иркутском областном суде Лугового судили в декабре. Дали ему двенадцать лет — учли давность, возраст, явку с повинной (которая была не совсем явка, но Никонов на суде её таковой назвал). Сидел Луговой в Тулуне. Умер через два года.
Сергей мне иногда писал из Братска. В одном из писем он прислал фотографию — он у могилы отца. На могиле — простой деревянный крест. Я храню это письмо в столе.
Тайга снова закрыла тот холмик мхом. Когда я в семьдесят пятом году ходил тем же профилем — не нашёл бы это место, если бы не знал, где искать.
Так оно и должно быть.