В понедельник утром, без четверти восемь, Виктор Селиванов подошёл к проходной фабрики «Красная Швея» и протянул в окошко пропуск. Митрофан Иваныч взял книжечку, посмотрел в неё и, не подняв глаз, отодвинул обратно. Вместо неё через окошко вышел жёлтый листок.
— Аннулирован, — сказал Митрофан Иваныч.
Виктор не понял.
— Что?
— Пропуск аннулирован. Не велено пускать.
За спиной у Виктора стояли уже двое — Семёнов из кройно-настилочного и Куликова из вязального, — и кто-то ещё подходил. Митрофан Иваныч смотрел в свою книгу учёта.
— Как аннулирован? Я мастер цеха.
— Не велено пускать, Селиванов. С главного звонили в семь утра.
— Но я же…
— Уйдите, Селиванов. Освободите окошко.
Виктор отступил на полшага и встал у стены. Семёнов протянул свой пропуск. Куликова прошла сразу за ним и не повернулась.
В сером январском свете жёлтая бумажка казалась чужой и неуместной — будто такие листки выдают в больнице или в военкомате. Виктор перечитал её три раза, ища ошибку. Ошибки не было. Стояла дата — двадцатое января, шестьдесят четвёртый год — и подпись начальника отдела кадров.
Он пошёл к телефону-автомату на углу, через дорогу. Опустил две копейки и набрал номер цеха. Гудки. Долго гудки. Потом женский голос Антонины — резкий, торопливый:
— Кройно-настилочный.
— Тоня, это Селиванов. Я на проходной. Пропуск…
В трубке щёлкнуло, и связь оборвалась.
Он опустил ещё две копейки. На этот раз вообще никто не взял.
Виктор постоял у автомата, держа холодную трубку. Падал редкий снег. Прошла группа женщин из вязального — ткачихи, в одинаковых пальто, в одинаковых платках. Кто-то из них тихо сказал: «Витька». Никто не остановился.
Без двадцати девять у проходной встала «Победа» из заводской конторы. Из неё вышел заведующий канцелярией Гольдштейн, маленький лысоватый человек с папкой в руках, посмотрел на Виктора и поморгал.
— Селиванов. Иван Захарович просил проводить вас к нему.
— Кто?
— Кочергин. Директор.
Митрофан Иваныч молча открыл боковую дверь.
В кабинете директора было четверо. Сам Кочергин — крепкий, седеющий, в строгом сером костюме. Парторг Зайцев в очках. Начальник цеха Алексей Степанович Тимохин — Виктор сразу глянул ему в глаза и не нашёл ничего. И четвёртый — незнакомый, в кителе без знаков различия, но Виктор сразу узнал в нём человека из БХСС. Тот сидел особняком, у окна, и ничего не говорил.
— Садитесь, Селиванов, — сказал Кочергин.
Виктор сел.
На столе у директора лежала папка из дешёвого картона. Кочергин открыл её и подвинул через стол. Внутри — пачка серых типографских бланков, накладные «брак» и «возврат», все с одинаковым штампом фабрики и с неровными рукописными цифрами.
— Это что? — спросил Виктор.
— Это, Селиванов, найдено вчера вечером в вашем рабочем шкафу в цехе. — Кочергин говорил ровно, как будто читал из газеты. — Сорок две накладные за последние семь месяцев. Списание готовой продукции в брак. По нашим подсчётам — около двух тонн трикотажа.
— Я… я никогда…
— Ваша подпись стоит на каждой второй.
Виктор взял первый бланк. Внизу — действительно его подпись. Похожа. Но это не он подписывал. Он перевернул, посмотрел другой. И там — его подпись. Только цифры в графах — не его рукой. Цифры писал кто-то другой.
— Это не моя…
— Подпись сличали вчера. Сличали с вашей рабочей карточкой и с заявлением о приёме. Та же.
— Подпись, может, и моя. Но накладных я не оформлял.
Парторг Зайцев снял очки и протёр их мягким куском фланели.
— Селиванов. Кладовщица Долгушина показала, что неделю назад видела вас в поздний час у её сейфа. Видела, как вы открывали шкаф со штампами. Видела дважды в этом месяце.
— Антонина? Тоня?
— Антонина Семёновна. Показала.
Виктор хотел что-то сказать — и не сказал. Он смотрел на Тимохина, своего начальника цеха, и Тимохин смотрел в стол.
— По девяносто второй статье, — сказал человек в кителе у окна. — Хищение в особо крупном размере с использованием служебного положения. Подписку о невыезде, Селиванов, оформляем сегодня. Вечером ждём вас на Грязновского, восемнадцать. К пяти. Не опоздайте.
Кочергин закрыл папку.
— Приказ об увольнении вступает в силу с сегодняшнего дня. По статье. С трудовой будете разбираться позже.
— Иван Захарович, — сказал Виктор, и голос у него вдруг сорвался. — Я не…
— Идите, Селиванов.
Вечером в общежитии на Дзержинского, дом семь, Виктор сидел на кровати и держал в руке трудовую книжку. Лида стояла у окна. На подоконнике в детском одеяле спала Настя.
— Витя.
Он не поднял голову.
— Витя, ну расскажи. Что случилось?
— Уволили.
— За что?
— Сказали — украл.
Лида подошла, осторожно села рядом. Она была моложе его на два года, маленькая, тонкая, с плечами как у девочки-подростка. Когда она сидела совсем близко, от неё всегда пахло сладким мылом.
— Витя, — сказала она, — это ошибка. Это они напутали.
— Им принесли накладные. Сорок две накладные. С моей подписью.
— Но ты же не…
— Лида, я не подписывал ни одной такой накладной. Я никогда не оформлял брак — это не моя работа. Это экономист оформляет.
— Зинаида Павловна?
— Зинаида Павловна.
Они помолчали.
В коридоре кто-то прошёл. Голос был мужской, за дверью спросили: «У вас Шорина не было?» — и пошли дальше. На лестнице плакал ребёнок.
— А она что говорит? — тихо спросила Лида.
— Я её не видел с пятницы. У неё муж лежит, она дома работает иногда. Ей привозят бумаги, она пишет.
— Так ты сходи к ней.
— Лида, мне на пять часов в БХСС. К следователю. Я никуда не пойду.
Настя на подоконнике пошевелилась во сне. Лида быстро встала и взяла её на руки. Прижала к себе крепко, так, что Виктор подумал — будто кто-то отнимает.
— Витя. У нас в холодильнике что-то есть?
— Что было — то есть.
— А деньги?
— До зарплаты — четыре рубля и сорок две копейки.
— А без зарплаты?
Виктор не ответил.
В половине пятого он вышел из общежития. Долго стоял на углу, не зная, идти ли пешком или ждать автобуса. Ждал. Ехал. Пришёл в БХСС без десяти пять. Девушка в окошке велела сесть на скамью в коридоре.
Он сидел в коридоре час. Потом следователь, тот самый, в кителе без знаков различия, — оказалось, его зовут Артём Витальевич Балашов, — позвал его в маленький кабинет с серыми стенами. На стене висел календарь шестьдесят четвёртого года и портрет Ленина в дешёвой рамке. В углу стоял железный сейф.
Балашов записал паспортные данные. Записал место работы — теперь уже бывшее. Спросил адрес. Спросил состав семьи. Жена. Дочь. Сирота. Воспитывался в детском доме под Кинешмой. Учился в ремесленном.
Балашов писал медленно, размашисто, пачкая правую руку чернилами.
— Признаёте, что оформляли на себя браковочные накладные с целью хищения?
— Нет.
— Признаёте, что в ночное время находились у сейфа кладовщицы Долгушиной с целью завладеть штампами фабрики?
— Нет.
— Чем объясните, что в вашем рабочем шкафу обнаружены сорок две накладные с вашей подписью?
— Не объясню. Я не подписывал.
Балашов поднял голову от бумаги и посмотрел в первый раз.
— А кто подписывал?
— Не знаю.
— Селиванов. Подпись ваша. Кто, по-вашему, мог имитировать вашу подпись?
— Кто угодно. Подпись простая.
Балашов положил ручку. Долго смотрел.
— Идите. Подпишите подписку. Завтра в десять — здесь.
Утром в среду в фабком пришло письмо.
Анна Сергеевна Воронина пришла в свой кабинет на втором этаже заводоуправления к восьми, открыла форточку, поставила чайник на электроплитку. На столе у неё уже лежало пять заявлений на путёвки, две жалобы из общежития на коменданта Шорина (Шорин снова забывал тушить свет в коридоре), направление в детский сад и одно письмо без обратного адреса.
Анна налила себе чая, сняла шерстяной платок и села за стол. Письмо было написано химическим карандашом на четвертушке листа, неровным крупным почерком. Подписей внизу было одиннадцать — фамилии и инициалы, через запятую, в столбик.
«Председателю фабкома Ворониной А. С. от рабочих кройно-настилочного цеха.
Уважаемая Анна Сергеевна. Просим разобраться по факту увольнения мастера Селиванова Виктора Сергеевича по статье хищение. Селиванов работает у нас год, в смене всегда первый, ни в каких склоках замечен не был, сирота, имеет малолетнюю дочь и жену работницу. Мы все его знаем. Никаких накладных он не выписывал — не его дело. Считаем, дело шито белыми нитками…»
И дальше — про то, что у Селиванова, мол, были конфликты со старым мастером Зыковым из соседнего участка, и что есть товарищи, которые за два дня до того, как нашли в шкафу накладные, видели у этого шкафа Зыкова. Подписи.
Анна перечитала.
Она знала Зыкова — пятьдесят с лишним, желчный, обиженный, но человек на фабрике десять лет, с грамотами на стене. Пьяница, но в меру; жена, две дочери. Зачем ему — было непонятно.
Она знала и Селиванова — мельком, по очереди на жильё. Сирота, действительно. Из ремесленного. Тихий парень. Дочка у них родилась прошлой весной, Анна сама подписывала ему направление в ясли.
Анна позвонила в кадры. Кадровик Соколова, тётка лет пятидесяти с тяжёлым голосом, сказала:
— Селиванов? Есть. Восемнадцатого вечером закрыли.
— На каком основании?
— Девяносто вторая. Хищение. С формулировкой.
— Сколько лет работал?
— Год и два месяца. До этого — в ткацком, на участке Володина. Перевели мастером.
— Хорошо. Соколова, направление в БХСС было?
— Было. Балашову передавали.
— Спасибо.
Анна положила трубку. Посидела. Потом сняла телефон ещё раз и набрала Тимохина, начальника цеха.
— Алексей Степанович.
— Да, Анна Сергеевна.
— По Селиванову вопрос.
В трубке стало очень тихо.
— Анна Сергеевна. Я бы сейчас к вам пришёл, если можно. Не по телефону.
— Приходите.
Тимохин пришёл через десять минут. Сел не на стул, на котором обычно сидят посетители, а на маленькую табуретку у двери. Снял шапку, положил рядом.
— Я слушаю, Алексей Степанович.
— Анна Сергеевна. Я к Селиванову претензий не имею. Никаких. Я о хищении узнал в субботу вечером, мне Кочергин позвонил домой. Я был в шоке. У меня в цехе сорок человек, я каждого знаю, и Селиванов — последний, на кого бы я подумал.
— А накладные?
— Накладные были в шкафу. Это правда. Но я в его шкаф не лазил — это Долгушина, кладовщица, сказала, чтоб посмотрели. Она же и накладные нашла. И ключи у неё.
— А ключ от шкафа Селиванова — у Долгушиной?
Тимохин помолчал.
— У неё связка ключей от всего цеха. Запасные.
— Значит, к Селиванову в шкаф мог войти кто угодно с её ведома.
— Кто угодно.
Анна посмотрела на письмо.
— Алексей Степанович. Что у Селиванова было с Зыковым?
— Глупость. Зыков у нас был мастером в ткацком, его в прошлом году на пенсию отправили — а Селиванова, наоборот, перевели мастером. Зыков считает, что Селиванов его подсидел. Хотя его никто не подсаживал, он сам по возрасту вышел. Но Зыков это в голову забил.
— Конфликты были?
— Были. На собраниях. Зыков выступал, что молодёжь не уважает старых, что мастера ставят без опыта. Все понимали — это про Селиванова.
— А чтобы под него подбросить — мог?
Тимохин подумал.
— Знаете, Анна Сергеевна, я Зыкова двадцать лет знаю. Человек желчный. Но на такое — на статью — он бы не пошёл. Ему пенсию портить — себе дороже.
— Однако ходят слухи, что Зыкова видели у шкафа Селиванова.
— Слухи. Кто видел — пусть мне в цехе скажет, при всех.
Анна налила себе чая. Подержала в руках стакан, не пила.
— Алексей Степанович, я завтра приду в цех. После обеденного перерыва.
— Я вас встречу.
В четверг, после обеда, Анна вошла в кройно-настилочный со стороны северного входа. В цехе пахло хлопковой пылью и машинным маслом, от потолка свешивались лампы, чёрный кабель шёл по стене. У стола настилки работала бригада из шести женщин — раскладывали полотно для крокодиловой пасти ножа, выравнивали. Шум был средний; разговаривать можно.
Анна постояла минуту у входа, посмотрела. Тимохин подошёл, кивнул.
— Подошли?
— Подошла. Где Долгушина?
— У сейфа. Вон, видите, в углу.
Анна пошла в угол.
Антонина сидела на низком табурете у железного шкафа, считала бирки на пачке марли и записывала в гроссбух. Когда Анна подошла, она быстро встала, выпрямилась — высокая, плотная, с грубыми руками, в синем халате поверх кофты.
— Анна Сергеевна.
— Антонина Семёновна. Поговорим.
— Поговорим. Тут?
— Где спокойнее.
Антонина повела её в каморку рядом со складом — узкая комната с деревянным столом, банкой томатной пасты на полке и календарём с лошадиной мордой. Закрыла дверь.
Анна села на единственный стул. Антонина — на табурет напротив.
— Антонина Семёновна, я по Селиванову.
— Я уже всё рассказала Балашову.
— Расскажите ещё раз. Своими словами. Без протокола.
Антонина сцепила руки на коленях. Анна заметила — пальцы у неё двигались, нервно.
— Я… я в воскресенье утром пошла в цех. У меня смена была — учёт делать. Открыла. Прохожу мимо его шкафа, а он не закрыт. Полуоткрыт. Я заглянула — а там бумаги. Я на них посмотрела — а это накладные. Браковочные. Я к Тимохину сразу позвонила.
— Раньше, до этого, вы Селиванова видели у вашего сейфа?
— Видела. Я Балашову говорила.
— Когда видели?
Антонина замешкалась.
— Дня три-четыре назад. Может, неделю. В вечернюю смену.
— Что он там делал?
— Стоял.
— Стоял или открывал?
— Открывал, кажется.
— Кажется или открывал?
— Открывал.
— Чем?
Антонина посмотрела на Анну, но мимо.
— Ключом.
— Антонина Семёновна. Ключ от вашего сейфа есть только у вас и у директора. Откуда у Селиванова ключ?
Антонина молчала.
— Антонина Семёновна.
— Я… я не помню. Может, я перепутала.
— А подписи? Подписи на накладных тоже могли перепутать?
— Подписи — ваши спецы. Не моё.
Анна наклонилась чуть вперёд.
— Антонина Семёновна. У вас сын учится в техникуме?
Антонина побледнела. Это было заметно даже в плохом свете каморки.
— Учится.
— На третьем?
— На третьем.
— А почему два года назад его не отчислили за прогулы и за то, что украл со склада ремесленного коробку напильников?
Антонина смотрела в стол.
— Кто вам это сказал.
— Я председатель фабкома, Антонина Семёновна. Я знаю про каждого человека на фабрике больше, чем ему хотелось бы. Вашему сыну тогда помогли остаться в техникуме. Помог человек, у которого есть выходы в роно.
— Зинаида Павловна.
Голос у Антонины был как с дальнего этажа.
— А теперь вы ей должны.
Антонина не ответила.
— Антонина Семёновна, — Анна говорила тихо. — Вы Селиванова не видели. Никто его не видел. И вы это знаете.
— Анна Сергеевна. Я уже подписала протокол. Балашову. С печатью.
— Пока не поздно — отзовите.
— Поздно.
Они сидели какое-то время молча.
— Антонина Семёновна. Я не пойду к Балашову с ваших слов. У вас свой страх, я вас не виню. Но Селиванова не видели у сейфа. Это я для себя.
Анна поднялась.
— Спасибо, что поговорили.
Антонина не подняла головы.
В пятницу вечером Зинаида Павловна Хованская вернулась с работы домой в восьмом часу. Их с Семёном квартира — двушка в хрущёвке на улице Куйбышева — встречала её знакомым запахом валерьянки и того лекарства, которым обтирали лежачего больного. На кухне горела одна лампочка.
Она сняла пальто, прошла в дальнюю комнату.
Семён лежал, как всегда, на правом боку, отвёрнутый к стене. Со стороны кровати, где сидела сиделка днём, на тумбочке стояла кружка с холодной водой и лежала ложка. Зинаида Павловна положила сумку, разделась, помыла руки, надела халат. Подошла к кровати.
— Сёма.
Он не повернулся. Он не поворачивался ни на чей голос уже месяца два.
Зинаида Павловна села на стул у кровати, взяла его руку. Рука была сухая, холодная, твёрдая.
— Сёма, я сегодня прихожу — в цехе уже всё. Селиванова уволили. По статье.
Семён дышал ровно, негромко.
— Я думала, Сёма — может, оставят. Поговорят, выгонят без статьи. А они сразу — БХСС. Я думала, ты бы не одобрил. Я думала.
Она сидела долго. Потом встала, перевернула его на левый бок (он был лёгкий, сорок восемь килограммов; в декабре было пятьдесят), поправила подушку, сменила ложку. Пошла на кухню. На столе лежал список лекарств на следующую неделю — двенадцать рублей сорок копеек. Аванс — седьмого. До седьмого ещё одиннадцать дней.
Зинаида Павловна выключила свет на кухне и долго стояла в темноте.
В пятницу же Анна была у Зыкова. Зыков жил в посёлке текстильщиков, в частном доме с печкой, со старой чешуёй цинка на крыше и с навозной кучей у сарая. Открыла жена — тётка с круглым добрым лицом, в платке, в сером платье. Провела в горницу.
Зыков сидел за столом, ел горячую картошку с салом, читал «Правду». Поднял голову.
— Анна Сергеевна.
— Кирилл Антонович.
— Чем обязан.
Анна села, не снимая пальто.
— Кирилл Антонович, вы Селиванова знаете?
— Знаю. Толковый парень.
— Толковый?
— Толковый. Я к нему душой не лежу — это правда. Молод. Я бы на его место поставил Куделина, Куделину сорок шесть, опыт. А поставили Селиванова. Не моя печаль — моё дело пенсия. Но парень толковый.
— Знаете, что его уволили по статье?
Зыков опустил газету.
— Не знал. Когда?
— В понедельник.
— Что говорят?
— Хищение.
Зыков положил вилку. Долго смотрел в стол.
— Анна Сергеевна. Я двадцать лет на фабрике. Я Селиванова видел в ткацком, я его видел в кройно-настилочном. Этот парень не вор. Это не его ума затея.
— Откуда уверенность?
— У меня нюх. Двадцать лет. Я зятя своего раскусил — он, паразит, у меня по столярке инструмент таскал. Я его за два месяца раскусил. Селиванова за год не раскусил бы — потому что нечего раскусывать.
— Кирилл Антонович. На вас тоже думают.
Зыков долго смотрел на Анну.
— Кто думает?
— Слух идёт.
— Я в субботу вечером был в Кинешме у сестры. Сестра, племянник, золовка, ещё двое. Восемь свидетелей. Поезд в шесть пятнадцать утра.
— Это в воскресенье. А раньше? Когда подбрасывали.
— Когда подбрасывали — и я не знаю. Анна Сергеевна, ну вы же не дура. Кому надо при моих-то годах в статью лезть.
Анна кивнула.
— Извините.
— Нечего извиняться. Идите.
В понедельник Анна снова была в цехе. Она попросила у Тимохина все браковочные накладные за прошедшие шесть месяцев, и он их принёс. Не из шкафа Селиванова — те уже в БХСС. Из обычного архива, где экземпляры остаются в делопроизводстве.
Анна сидела в маленькой комнате при бухгалтерии и перебирала. Бланки серые, с печатной шапкой. Цифры — рукописные. Внизу — две подписи: материально ответственного и бухгалтера-экономиста.
Шапки сильно похожи — одинаковые типографские бланки, одинаковая контора. Но цифры — разные. И подписи — разные. Внизу у одних стояли «Хованская З. П.» и «Маркина Л. Н.». У других — «Хованская З. П.» и «Селиванов В. С.». У третьих — Хованская и Куделин. У четвёртых — Хованская и Тимохин.
Анна разложила пачку из шестнадцати накладных на столе. Все за последние полгода. Все — с подписью Хованской снизу, и все — с разными подписями вверху.
Она взяла лупу, которую ей принесла Маркина из бухгалтерии. Посмотрела на цифры.
И увидела.
Цифры на накладных, под которыми стояла подпись Селиванова, были выведены не его рукой. Они были выведены той же рукой, что выводила цифры на накладных, под которыми стояла подпись Маркиной. И Куделина. И Тимохина.
Один и тот же почерк — на всех. Резкая четвёрка с открытой петлёй сверху. Семёрка с длинной перекладиной. Тройка с округлой нижней частью. И характерная, отдельно стоящая запятая после рублей — большая, с хвостиком вниз.
Анна знала этот почерк. Зинаида Павловна Хованская сорок раз в году писала его в фабкомовских ведомостях, когда они вместе считали, кому какая премия. Это был её почерк.
Анна сидела ещё минут двадцать, перечитывала. Потом сложила накладные обратно в пачку, вышла из бухгалтерии и пошла к директору.
Кочергин принял её в среду в десять. В кабинете уже был Балашов из БХСС — Анна сама позвонила ему утром и попросила быть.
Анна положила пачку на стол.
— Иван Захарович. Артём Витальевич. Я вчера была в архиве. Вот.
Она достала первую накладную — с подписью Селиванова. Положила рядом — другую, с подписью Куделина. Третью — с Тимохиным. Четвёртую — с Маркиной.
Кочергин надел очки.
Анна подвинула к нему лупу.
— Посмотрите на цифры.
Балашов наклонился через стол.
Они сидели минуты три. Кочергин снял очки.
— Это…
— Это один и тот же почерк, Иван Захарович.
— Кто.
— Зинаида Павловна Хованская. Старший экономист. Это её почерк. Я узнаю по запятой — она у неё особая.
В кабинете стало очень тихо. Только в коридоре слышно было, как стучат каблуки.
Балашов положил лупу.
— Иван Захарович. Звоните Хованской. Просите подняться сюда.
Кочергин снял трубку, набрал.
Зинаида Павловна пришла через семь минут. На ней был серый шерстяной костюм, белая блузка, маленькая брошка в виде розы. Войдя, она поздоровалась со всеми по очереди. Села.
Кочергин молча подвинул к ней первую накладную.
Зинаида Павловна посмотрела.
— Это накладная за июнь.
— Чья подпись?
— Селиванова.
— А цифры?
Она посмотрела ещё раз.
— Цифры — его.
— Точно?
— Точно.
Кочергин подвинул вторую.
— А это?
— За октябрь. Куделин.
— Цифры?
— Куделина.
— А мне кажется, — сказал Кочергин ровно, — что цифры везде одни.
Зинаида Павловна смотрела на бумаги. Потом на Кочергина. Потом на Анну. Потом на Балашова.
— Не понимаю, о чём вы.
Балашов положил перед ней третью и четвёртую.
— Зинаида Павловна. На всех накладных, которые мы здесь имеем, — а их сорок две из шкафа Селиванова и шестнадцать из вашего архива, — цифры выведены одной рукой. Вашей рукой.
— Это абсурд.
— Это факт.
— Я могу пройти экспертизу. Я готова.
— Пройдёте, — сказал Балашов. — Сегодня же.
И тогда Зинаида Павловна Хованская — образцовая работница, шестнадцать лет на фабрике, без выговоров, с двумя грамотами и медалью «За доблестный труд» — медленно положила руки на стол ладонями вверх.
— У меня муж лежит, — сказала она. — Уже два года. Двадцать пятого было два года.
В кабинете никто не пошевелился.
— Денег нет. Лекарств нет. На сиделку — нет. Я в августе начала. Сначала по две накладные в месяц. Списывала в брак. Степан вывозил.
— Какой Степан, — спросил Балашов.
— Шорыгин. Водитель приёмки.
Балашов записывал.
— А Селиванов?
Зинаида Павловна закрыла глаза.
— Селиванов — нет. Селиванов ничего. Я… я в субботу ему в шкаф положила. Антонина видела. Она знала, что я. Она показания дала. У неё сын тогда…
— Знаю про сына, — сказала Анна.
Зинаида Павловна открыла глаза.
— Вы знаете.
— Я председатель фабкома, Зинаида Павловна.
Зинаида Павловна посмотрела на неё долго. Потом отвернулась к окну. За окном шёл редкий снег.
— Артём Витальевич, — сказал Кочергин Балашову. — Всё.
Балашов встал.
— Зинаида Павловна. Поедем со мной. Сейчас.
Она встала. Поправила брошку. Пошла за ним.
В дверях обернулась.
— Селиванова восстановите. Я прошу.
Анна кивнула.
Зинаида Павловна вышла.
Шорыгина задержали в тот же день, в четыре, на выезде с фабрики. У него в кабине нашли две накладные в чёрной коробке с приёмкой задним числом. Он не спорил. Сел в машину Балашова и уехал.
Виктора восстановили в среду к вечеру. Кочергин лично подписал приказ об отмене предыдущего и о возврате на прежнее место. Кадровик Соколова утром в четверг выдала ему пропуск.
В пятницу же в больнице на улице Гагарина умер Семён Степанович Хованский. Шестьдесят три года. Скоропостижно — так и записали. Зинаида Павловна на похоронах не была: она в это время сидела в следственном изоляторе и подписывала допрос.
В понедельник, без четверти восемь, Анна Сергеевна Воронина вошла в свой кабинет на втором этаже заводоуправления, открыла форточку и поставила чайник на электроплитку.
На столе у неё лежали: четыре заявления на путёвки, три жалобы из общежития на коменданта Шорина (Шорин снова забывал тушить свет), одно направление в детский сад и пустой конверт без обратного адреса.
Анна налила себе чая.
Подошла к окну. Окно её кабинета выходило на проходную фабрики. Сквозь утренний туман, через двор, в ста двадцати метрах, она увидела Виктора Селиванова. Он стоял у проходной, ровно у того окошка, где две недели назад Митрофан Иваныч протянул ему жёлтый листок. В руке у него была книжечка — новый пропуск, восстановленный вчера.
Виктор стоял минут пять. Потом ещё пять. Митрофан Иваныч смотрел из окошка, не открывая дверь. За спиной Виктора собиралась смена. Шли мимо ткачихи в одинаковых пальто, в одинаковых платках. Кто-то из них тихо сказал — Анна не слышала, но знала, что сказали:
— Витька.
Никто не остановился.
Виктор простоял ещё минут пять. Потом развернулся и пошёл — медленно, ровно, как идёт человек после долгой больницы — мимо проходной, мимо забора, по направлению к городу.
В кармане у него лежал восстановленный пропуск.
В общежитии на Дзержинского, дом семь, его никто не ждал.
Анна Сергеевна стояла у окна со стаканом чая в руке и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Потом вернулась к столу, села и подвинула к себе первое из четырёх заявлений на путёвку.