Утро встретило нас не лязгом решетки, а неожиданным звуком — скрежетом металлической тележки, которую толкал перед собой угрюмый надзиратель с сизым носом.
— Передачка вам, лысые, — буркнул он, просовывая сквозь кормушку в двери два свертка и помятый конверт. — Лично в руки. От какого-то... русского.
Мы с Лаки переглянулись и бросились к сверткам, едва не столкнувшись лбами. Внутри оказалась еда. Настоящая, вкусно пахнущая еда! Свежие булочки, кусочки вареной курицы, даже несколько собачьих галет премиум-класса! Но главное — конверт. Лаки дрожащими от нетерпения лапами разорвал его и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный крупным, немного корявым, но старательным почерком.
«Дорогие мои щенки! — начиналось письмо. — Пишет вам тот самый сотрудник полиции России, капитан Сергей Медведев. Вы уж простите меня, ради бога, за такой метод. Поверьте, я не хотел этого делать! Но это был единственный способ обеспечить вашу безопасность. Особенно твою, Лаки. За тобой снова охотится Круэлла Де Виль. Да-да, та самая! И она не одна. С ней её верные пересмешники, Джаспер и Хорас. Они каким-то чудом вышли из тюрьмы раньше срока. И они жаждут мести. Ты же помнишь историю? Кроме тебя и твоих четырнадцати братьев и сестёр, Круэлла тогда похитила ещё девяносто девять щенков-далматинцев. Всех вас удалось спасти, и сейчас они в безопасности, живут с Роджером и Анитой. Но Круэлла поклялась закончить начатое. Она хочет твою шкуру, Лаки. Конкретно твою. Я узнал об этом по своим каналам Интерпола. Спрятать вас в британской тюрьме под чужим именем и с изменённой... гм... внешностью было единственным быстрым решением. Завтра я за вами приеду. Ждите. И ради всего святого, ведите себя тихо! Ваш, капитан Медведев. P.S. Зайдите в библиотеку. Там на ваше имя оставлен... артефакт. Он поможет.»
Письмо выпало из лап Лаки. Он сидел, ошарашенный, переваривая прочитанное.
— Круэлла... — прошептал он, и его голос задрожал. — Снова. За мной. Моя шкура... Медведев спрятал нас здесь, сбрив шерсть, чтобы нас не узнали! И эти полицейские вчера... они бы отдали меня прямо ей в лапы!
— Тише, дружище, — я положил лапу ему на плечо. — Теперь мы знаем правду. И знаем, что у нас есть союзник. А теперь... не пора ли нам в библиотеку? Капитан не просто так нас туда отправил.
Лаки решительно кивнул, вытер навернувшуюся слезу и сунул в рот кусок курицы. Надо было подкрепиться.
Через час, во время утренней прогулки, мы под конвоем всё того же сизоносого надзирателя вошли в тюремную библиотеку. Это было мрачное, пыльное помещение, уставленное высокими, до потолка, стеллажами, забитыми старыми, пахнущими плесенью книгами. И вот тут-то всё и пошло наперекосяк.
Как только мы переступили порог, я почувствовал это. Резкий, непреодолимый позыв. Всё выпитая от волнения вода из-под крана в камере, весь чай, которым нас угостил утром сердобольный охранник, — всё это скопилось в моём мочевом пузыре и требовало немедленного выхода.
— Лаки... — просипел я, зажимаясь всем телом. — Мне... нужно... срочно... по-маленькому...
— Что?! — глаза Лаки округлились. — Потерпи! Тут же нельзя!
Но мой организм предал меня. С громким, журчащим звуком, который в тишине библиотеки прозвучал как водопад Ниагара, струя мочи ударила в пыльный бетонный пол. Я, пытаясь хоть как-то сдержать поток и одновременно от стыда поджать хвост, поскользнулся на образовавшейся луже. Мои задние лапы разъехались в разные стороны, и я, совершив немыслимый пируэт, врезался в остолбеневшего Лаки.
— А-а-а! — взвизгнул далматинец, и от неожиданности и испуга с ним случилось то же самое. Его струя вырвалась фонтаном, ударив в противоположную сторону и залив штаны нашему конвоиру. Лаки попытался отскочить, но его лапа попала точно в мою лужу, и он рухнул на меня.
Мы вместе проехались по полу, размазывая за собой теплую, пахучую жижу. Мы врезались в ноги второго надзирателя, который пытался нас схватить. Раздался грохот, сдавленная ругань, и оба охранника рухнули как подкошенные, а мы, проскользив по инерции дальше, на полной скорости влетели попами прямо в центр самой большой лужи. Мокрая, теплая моча хлюпнула под нами, заливая и без того униженные достоинства. Но это было еще не всё.
В момент падения, от дикого напряжения и страха, наши кишечники решили присоединиться к общему хаосу. С неприличным, влажным звуком мы оба... навалили. Прямо тут же. Прямо в лужу. Вонючая, мягкая куча шлепнулась на пол, и мы, продолжая скользить, врезались в нее боками и хвостами.
Траектория нашего позорного скольжения неумолимо вела нас к массивному металлическому стеллажу. Мы врезались в него головами с такой силой, что из глаз посыпались искры. Стеллаж покачнулся, и с самой верхней полки, совершив несколько кульбитов в воздухе, прямо на нас полетели две книги.
Первая — тяжелая, в твердом синем переплете, с загадочными серебряными символами на обложке — спикировала точно вниз. Угол её переплета вонзился прямо в мое и без того настрадавшееся мужское достоинство. Я взвыл не своим голосом. Острая, пронзительная боль прошила всё тело, и остатки мочи, которые еще оставались в мочевом пузыре, непроизвольно выплеснулись наружу, завершая мой конфуз.
— А-а-а, мои... мешочки! — прохрипел я, сворачиваясь калачиком.
В то же мгновение второй том, еще более массивный и толстый, с тиснением «Война и мир», с глухим, отвратительно-точным шлепком приземлился на орган Лаки, который в этот момент пытался подняться на четвереньки. Далматинец издал сдавленный писк и рухнул обратно в лужу, прижимая лапы к пострадавшему месту.
Мы лежали в куче. Буквально. В луже собственной мочи, перемазанные собственными фекалиями, с отбитыми гениталиями, рядом с поверженными надзирателями, которые с ужасом взирали на этот апокалипсис. Запах стоял невыносимый.
И в этот момент, когда, казалось, сама вселенная решила унизить нас окончательно, я, Маршал, не мог не выдать очередной каламбур. Я просто не мог. Это было сильнее меня. Нервное. Я приподнял голову, с трудом фокусируя взгляд на стонущем Лаки, и прохрипел:
— Ну что, Лаки... Вот теперь у нас с тобой... буквально... *гов..нная* ситуация... и полный... писдец...
Лаки сквозь боль и унижение посмотрел на меня мутными глазами, и на его перепачканной морде на секунду мелькнуло что-то среднее между желанием убить меня и нервным смехом.
Нас кое-как отмыли. Два часа мы провели в тюремной душевой под ледяной водой, смывая с себя позор, мочу и фекалии. Надзиратели, сами мокрые и злые, кидали в нас куски хозяйственного мыла и цедили сквозь зубы ругательства. Мы вышли из душа красные, продрогшие, но относительно чистые. И с нами были книги. Та самая синяя и «Война и мир». Надзиратели, видимо, решили, что это наша личная передача, раз уж они упали на нас, и не стали отбирать.
Уже в камере, закутавшись в колючие одеяла, мы начали изучать трофеи. «Войну и мир» Лаки сразу отложил в сторону — она пострадала меньше всего, но читать её сейчас не было никакого морального ресурса.
А вот синяя книга... Она была странной. Часть страниц была девственно пуста, словно ждала своего автора. Другие же были исписаны мелким, убористым шифром, схемами и описаниями каких-то невероятных аномалий. Временные петли, порталы, живые тени...
— Что это за чертовщина? — прошептал Лаки, перелистывая страницы. — Капитан назвал это артефактом...
В этот момент из книги, с тихим шелестом, вывалились два предмета. Первый — маленькая, потрепанная библия в черном кожаном переплете. Она тяжело упала вниз и, по закону подлости, который, видимо, прописался в нашей камере, приземлилась уголком прямо на мой несчастный, уже начавший слегка воспаляться орган.
— Да твою ж!.. — взвыл я, хватаясь за пах. Писать было больно. Адски больно, несмотря на то, что час назад я проглотил все обезболивающие таблетки из своей аптечки, которую чудом вернули надзиратели.
А второй предмет, выскользнув из синей книги, хлопнул Лаки по лбу, сбив его с ног, и упал на пол. Это была стопка старых, потрепанных комиксов. Лаки, потирая ушибленный лоб, подполз и поднял их.
— Ого... — выдохнул он, забыв о боли. — Маршал, ты только посмотри! Это же... это же комиксы про Громобоя! Супергерой такой! Мы с братьями и сестрами обожали сериал про него по телевизору! Сто первый далматинец, сто второй, сто третий — все смотрели! Это же раритет!
Я, превозмогая ноющую боль в паху и в ушибленном достоинстве, подполз к нему. Мы сидели вдвоем на шконке, голые, лысые, воняющие хозяйственным мылом, с отбитыми хозяйствами, и смотрели на комиксы про супергероя и на загадочную книгу аномалий. В маленькой камере британской тюрьмы, куда нас забросила судьба в лице безумного русского капитана, спасающего нас от маньячки-модельера.
Это был самый странный, самый позорный и самый безумный день в моей жизни. Но каким-то чудом, несмотря ни на что, мне казалось, что наше приключение только начинается.