Сирену я услышал первым. Она выла не так, как наша, пожарная. Нет, это был мерзкий, назойливый вой местных полицейских машин, который ввинчивался прямо в больной зуб, если бы он у меня был. А затем к нему присоединился второй, третий, четвертый... Скоро весь тюремный двор, казалось, вибрировал от этого какофонического концерта.
Лаки, который еще минуту назад клевал носом, подскочил как ошпаренный. Его и без того вытаращенные глаза стали размером с блюдца.
— Маршал! Что происходит?! Это за нами?! Нас сейчас будут казнить при всем параде?!
Я и сам чувствовал, как холодный, липкий страх сковывает внутренности. Но я был пожарным. Я должен был быть скалой, даже если эта скала — всего лишь лысый, трясущийся щенок.
— Тише, Лаки. Без паники. Мы же договорились.
Нас бесцеремонно выволокли из камеры и потащили по коридорам. Тюрьма гудела как растревоженный улей. Везде мелькали испуганные лица надзирателей, слышались обрывки фраз и отборная, сочная британская ругань.
Нас вытолкали в административное крыло, прямо к кабинету начальника. Оттуда доносился такой ор, что у меня шерсть встала бы дыбом... если бы она еще была. Дверь была приоткрыта, и я видел, как бедный майор Дженкинс, бледный как полотно, вжался в свое кресло. Перед ним стояли трое. Огромные, красномордые, в полицейской форме с кучей нашивок. Главный — седой, с пышными, как у моржа, усами — потрясал какой-то бумагой и орал так, что дрожали стекла:
— Это блат, Дженкинс! Блат! Вы укрываете у себя заключенных-нелегалов! И не просто нелегалов, а того самого далматинца! Сто первого! Похищенного! У меня приказ! Немедленно передать нам щенка по кличке Лаки! И чтоб без фокусов! Где наручники на них?! Где протокол?! Вы превратили тюрьму Ее Величества в собачий приют?!
— Господин главный констебль... — пролепетал Дженкинс, хватаясь за сердце. — Я все объясню... Тут русский полицейский... Он сказал... для безопасности... Я не...
— Мне плевать на вашего русского! — взревел «морж», брызгая слюной. — Где щенок?!
Дженкинс открыл рот, чтобы что-то ответить, но его лицо внезапно стало фиолетово-синим. Глаза закатились. Он схватился за левую сторону груди, издал хриплый, булькающий стон и начал заваливаться на бок.
— Черт возьми, Джонсон, вы его убили! — взвизгнул кто-то из свиты «моржа».
— Я врач! Пропустите! — я и сам не заметил, как рванул вперед. Боль в колене пронзила ногу так, что из глаз брызнули искры, но я, припадая на три лапы, ворвался в кабинет, буквально поднырнув под остолбеневшего главного констебля.
Начальник лежал на полу, неестественно вывернувшись. Лица нет, пульс не прощупывается. Сердце встало. Инфаркт. Тяжелый, обширный. Промедление в секунду — и он труп.
— Вызывайте своих медиков! Быстро! — рявкнул я на остолбеневших полицейских. Те только хлопали глазами. Какие там медики, они, наверное, даже аптечку в своем участке найти не могли без навигатора.
Времени не было. Я опустился на колени перед телом майора. Вернее, попытался. Задняя левая лапа с больным коленом подогнулась неестественно, и я рухнул на пол, едва удержав равновесие. Я оказался в крайне неудобной, унизительной позе: сидя на коленях, практически прижавшись грудью к груди Дженкинса. И в этот момент, когда адреналин и страх за жизнь человека захлестнули меня с головой, я вдруг почувствовал это. Холодный, шершавый бетонный пол. И он касался меня. Там.
Мое «мужское достоинство», как выразился Лаки, мой п...нис и, прости господи, мои яички, лишенные всякой шерстяной защиты, упирались прямо в грязный тюремный пол... И это было чертовски, просто до дрожи, холодно, мокро и неуютно! Каждая неровность, каждая выбоина в бетоне ощущалась кожей с пугающей, стыдной откровенностью. Краска стыда бросилась мне в голову так же быстро, как кровь отлила от лица несчастного майора.
Но я отогнал эту мысль. *Потом. Стыдиться будешь потом! Сейчас спасать!*
Я начал непрямой массаж сердца. Ритмичные, сильные толчки. Раз, два, три... Мои лапы, скользя по рубашке майора, давили на грудину, а моя задняя часть тела при каждом движении ерзала по бетону, вызывая новую волну мурашек и отчаянного желания немедленно вскочить и прикрыться. Ладошками. Хоть чем-нибудь.
— Давай же, майор! Давай! — шипел я сквозь зубы, игнорируя холод в паху. — Не смей умирать из-за бюрократической ошибки! Ты еще не рассказал нам про библиотеку!
Вокруг царил хаос. Лаки метался по кабинету, с ужасом глядя то на меня, то на «моржа», который, кажется, осознал, что натворил, и теперь только беззвучно открывал рот, как выброшенная на берег рыба. Надзиратели в дверях гудели, как рой испуганных пчел.
Я не сдавался. Колено выло, поясница ныла, а самое сокровенное место медленно, но верно примерзало к казенному полу. И где-то на грани отчаяния, когда я уже хотел взвыть от боли и унижения, грудь майора судорожно вздрогнула. Раздался слабый, сиплый вдох.
— Есть! Дышит! — заорал я, и голос мой сорвался на щенячий визг.
В ту же секунду в коридоре загрохотали шаги, и в кабинет ворвались настоящие медики — люди в оранжевых жилетах, с носилками и чемоданчиками. Меня бесцеремонно отпихнули в сторону. Я от неожиданности завалился набок, и Лаки тут же подскочил ко мне.
— Маршал! Ты справился! Ты его спас! — он готов был облизать меня с головы до ног, но замер, увидев мое перекошенное лицо. — Что с тобой? Ты хромаешь? Голова болит?
Я медленно, очень медленно и осторожно попытался принять более вертикальное положение. Бетон, казалось, оставил о себе вечную память на самых интимных участках моего тела.
— Все... в порядке, Лаки, — прохрипел я, стараясь незаметно прикрыться хвостом, которого, увы, у меня практически не было. То есть, хвост был, но тоже лысый, и он от холода сжался в жалкую, дрожащую сосиску. — Просто пол... он очень холодный. И очень... информативный. С точки зрения анатомии.
Медики уже грузили бледного, но живого Дженкинса на носилки. «Морж» и его свита растерянно топтались в углу, явно не зная, что теперь делать. Наверное, орать «арестуйте их» после того, как один из «арестованных» только что спас жизнь их коллеге, было как-то не с руки.
А я сидел на коленях посреди разгромленного кабинета, чувствуя каждую клеточку своего лысого, замерзшего тела. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы получить штаны. Нет, не хотя бы. Штаны. Срочно. Теплые. С начесом. И желательно, извинения от всего Скотланд-Ярда. Но, кажется, на сегодня моя миссия была выполнена. Мы выжили. Мы получили отсрочку. А впереди нас еще ждала библиотека и таинственный русский полицейский. Я очень надеялся, что он привезет с собой одежду. И ковер. Большой, мягкий ковер, чтобы я никогда больше не чувствовал этот проклятый холод бетона.