Стол был накрыт по-домашнему, без скатерти, на которую копилось пять лет — клеёнка в крупную ромашку лежала ровно — по виду, только что протёртая. Анна Игнатьевна сидела во главе стола в платье цвета морской волны, и Олег, входя в комнату, отметил, что платье новое. Он не помнил, чтобы тёща носила что-то, кроме серого и чёрного, после того лета, когда хоронили Михаила Андреевича. А было это два года назад.
Михаил Сергеевич КолчИн стоял у окна, наклонив голову к фикусу, и трогал пальцами лист, как будто проверял, пыль ли это или роса. На фикусе никогда не было росы. На фикусе пыль копилась годами, и Татьяна это знала, и Анна Игнатьевна тоже знала, и обе, видимо, сегодня посмотрели на этот фикус другими глазами — потому что лист блестел.
— Сядьте все, — сказала Анна Игнатьевна.
Татьяна села первой. Олег — рядом. Дочка их Лиза, семнадцати лет, в глаженой блузке, села напротив бабушки. Колчин отошёл от окна, обогнул стол длинным движением и сел справа от Анны Игнатьевны. Он был в светлом костюме, в сорочке с чуть отложным воротом, и от него пахло чем-то лёгким — то ли «Шипром», то ли «Тройным», но не «Шипром». Олег не разбирался в одеколонах.
— Я хотела, — сказала Анна Игнатьевна и осеклась. Помолчала. Подняла глаза. — Я хотела сказать вам — мы с Михаилом Сергеевичем подали заявление. Через три недели у нас свадьба.
Лиза первая хлопнула в ладоши — звонко, как в школе, когда учительница входит. Татьяна охнула, поднесла руки к щекам, посмотрела на мать, на Колчина, на мужа. Олег улыбнулся той улыбкой, какой улыбаются журналисты, когда им объявляют о новом постановлении и нужно записать. Он ещё не знал, как реагировать, и потому реагировал как умел.
— Анна Игнатьевна, — Колчин накрыл её ладонь своей. — Можно мне?
Она кивнула.
Он встал. Поднял рюмку. Лицо у него было хорошее, чуть усталое — лицо человека, который много читал и научился слушать.
— Я предлагаю выпить, — сказал он, — за наши семьи. За тех, кого с нами уже нет, и за тех, кто рядом. Чтобы дом был полон.
Все выпили. Олег тоже. Он смотрел на Колчина и думал, что фраза правильная, тёплая, и удивляться нечему. Хороший тост. Уместный.
Через час, когда Лиза мыла посуду на кухне, а Татьяна с матерью сидели на диване и перебирали свадебные хлопоты — где костюм Михаилу Сергеевичу, у какой портнихи, в какой день идти в загс, — Олег вышел на балкон покурить.
Колчин стоял там, опираясь о перила, и смотрел на двор. Двор был пустой и тёмный, лампа у второго подъезда мигала. Олег молча достал «Беломор», предложил. Колчин качнул головой.
— Не курю с шестьдесят первого, — сказал он. — Решил, что хватит.
— Понятно, — сказал Олег и закурил сам.
Они помолчали. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Колчин глядел вперёд, на дом напротив.
— Я выпивал в начале вечера, — сказал он негромко. — За наши семьи. Хорошо вышло, как считаете?
— Хорошо, — сказал Олег.
— Я три ночи репетировал, — сказал Колчин и улыбнулся. — Старые уже, сами не запомним, если не повторишь.
— Один к одному что у моего тестя на свадьбе, — добавил он погодя. — Михаил Андреевич такой же говорил когда-то. Анна Игнатьевна мне рассказывала. Я подумал — повторю. Будет ей приятно.
Олег кивнул. Тушил папиросу долго, гася её о край пепельницы аккуратно, чтобы не оставить пепла. И уже когда Колчин ушёл в комнату, у него в голове осталось две мысли. Первая — что человек, который три ночи репетировал тост в три фразы, либо очень волнуется, либо привык произносить тосты за разные семьи и боится перепутать. Вторая — что Михаил Андреевич у себя на свадьбе говорил совсем не то и совсем не теми словами. Анна Игнатьевна как-то рассказывала: тесть в сорок четвёртом году поднял рюмку и сказал «За жён фронтовиков». И всё. Никаких «семей». Колчину никто этого тоста про «семьи» не пересказывал — кроме самого Колчина самому себе.
Он не сказал этого жене. Татьяна уже спала, когда он лёг. На тумбочке у её стороны лежала фотография, которую мать дала им сегодня — Анна Игнатьевна молодая, в платке, с Михаилом Андреевичем у Чёрного моря, год шестидесятый. Олег долго смотрел на этот снимок, потом отвернулся и заснул не сразу.
В понедельник он пришёл в редакцию районной газеты «Знамя труда» в половине девятого. Кабинет у него был общий с Костей Ровкиным, корректором, но Костя в этот час обычно бегал в столовую за кефиром, и Олег знал, что час ему дадут.
Он сел и достал блокнот. Записал на чистой странице четыре строки:
Михаил Сергеевич Колчин. 70 лет. Из Куйбышева, по словам — жил здесь с шестьдесят пятого. До этого — Ярославль, Воронеж. Жена умерла. Когда — не уточнил.
Под этими строками он провёл черту. И ниже написал:
Запрос: Ярославль, ЗАГС. Колчин Михаил Сергеевич, гражданское состояние, 1955 — 1970.
Запрос: Воронеж, отдел учёта милиции. Колчин М.С. Любые упоминания.
Это были его инструменты. Журналистский запрос — не следственный документ, на него отвечают неохотно, но отвечают. Особенно если у тебя там кто-то есть. В Ярославле у Олега был однокурсник по университету Глеб Сонцев, работал в краеведческом музее, имел доступ в архив через подругу. В Воронеже был старый знакомый, майор Сорокин, с которым познакомились в шестьдесят восьмом, когда Олег ездил на областной семинар по очерку. Сорокин обещал тогда: «Если что — пиши, помогу.» Семь лет назад это была вежливость. Сейчас — единственный канал.
Он отстукал на машинке два письма, запечатал, отнёс в почтовую комнату, попросил Веру отправить в тот же день. Вернулся, сел и стал писать что-то про надои в подшефном совхозе, что от него и ждали.
В обеденный перерыв позвонила Татьяна.
— Олежа, — сказала она тонким голосом, каким говорила перед ссорой. — Ты же не собираешься чудить?
— В каком смысле?
— Мама после обеда попросила Михаила Сергеевича остаться. Он в комнате с книгами папы. Мама ему показывает. Я пришла, она отослала меня на кухню. Олежа, не лезь.
— Я не лезу, — сказал он. — Я работаю.
— Ты не работаешь. Ты что-то задумал. Я тебя знаю шестнадцать лет.
— Тань, — сказал он, — я никуда не лезу. Я сижу пишу про коров.
— Про коров пиши, — сказала она. — Маму не трогай.
Он положил трубку и сидел, держа на ладони карандаш. Карандаш был синий, химический, с обкусанным концом. Олег знал, что Татьяна сейчас положила трубку и стоит у телефона, и что вечером будет разговор. Он также знал, что не отступит. И ещё знал — это было самое тяжёлое — что говорить ей пока ничего не будет, потому что говорить нечего, кроме того, что человек репетировал тост три ночи и три ночи не запомнил тоста в три фразы.
Ответ из Ярославля пришёл через шестнадцать дней. Шестнадцать дней Олег ходил на работу, обедал в столовой, по вечерам собирал с Лизой задачник по физике, мирился с Татьяной по мелочам и ссорился с ней по мелочам, и каждое утро спрашивал себя, не зря ли затеял. До свадьбы оставалось пять дней.
Глеб Сонцев писал так: проверил по своим каналам, есть Колчин Михаил Сергеевич, прописан был в Ярославле с пятьдесят восьмого по шестьдесят первый, женат на Дёминой Зое Павловне, вдове, она же гражданка такого-то года рождения. В шестьдесят первом она скончалась — диагноз, по записям загса, инфаркт миокарда. Возраст — пятьдесят девять. После смерти жены Колчин в Ярославле прожил ещё год, потом снял прописку. Куда уехал, по записям не значится. И ещё, писал Глеб мелким почерком на полях, по слухам через одну старую тётку из той же квартиры — Колчин не Колчин, а КолЫчев, и Зою Павловну называли «опять КолЫчева жена», как будто была первая. Но это слухи.
Олег прочёл письмо два раза и положил во внутренний карман пиджака.
Вечером он пришёл домой, поужинал с Татьяной и Лизой, с виду ровно. Лёг в одиннадцать. Не спал. В половине второго встал, тихо оделся, вышел на балкон. Закурил.
Дом напротив спал. У Анны Игнатьевны окна были тёмные.
Он подумал о Зое Павловне Дёминой. О том, что она скончалась через два года и три месяца после свадьбы. О том, что инфаркт у пятидесятидевятилетней — не редкость. И о том, что мысль «не редкость» — самая удобная мысль для того, кто хочет ничего не делать.
В среду он отпросился в редакции на четверг и пятницу. Главред поморщился, но подписал — Олег редко просил. В четверг утром он сел в поезд до Ярославля.
Глеб встретил его на вокзале и повёз сразу в архив загса. Архивная работница, женщина лет шестидесяти с тёмной чёлкой, провела Олега в подсобную комнату и вынесла на стол толстую книгу.
— По вашему запросу, — сказала она. — Дёмина Зоя Павловна, актовая запись номер сто восемьдесят один за шестьдесят первый. Причина смерти — острый инфаркт миокарда, заключение врача поликлиники номер шесть. Всё, как ваш товарищ написал.
— А заявление о смерти кто подавал? — спросил Олег.
— Муж. Колчин Михаил Сергеевич.
— Можно посмотреть запись о заключении брака?
Она посмотрела на него поверх очков. Олег положил перед ней редакционное удостоверение и письмо за подписью главного редактора с просьбой содействовать.
Через десять минут была вторая книга. Олег увидел: брак заключён в декабре пятьдесят восьмого, ему — шестьдесят, ей — пятьдесят шесть. Адрес жениха в графе значился — общежитие при заводе резинотехнических изделий. Олег записал. Он был уверен, что общежитие давно снесли, но это не имело значения.
— А в шестьдесят втором, — спросил он, — никаких отметок об этом гражданине?
Она долго листала. Потом сказала:
— Снят с учёта по выезду. Куда — не указано.
В архиве на улице Свободы Олег пробыл ещё час. Глеб вошёл и тихо сказал: тётка из той квартиры жива, живёт в Заволжском районе, готова поговорить, если приеду я и посредник.
Тётке, Полине Ермолаевне, было восемьдесят два. Маленькая, в платке, в клетчатом халате. Усадила их в кухне, налила чаю.
— Колычев, — сказала она. — Не Колчин. Михаил, как же не помнить. Он на нашем этаже жил у Зойки Дёминой, потом она померла, а он покрутился ещё и съехал. Помню — потому что он же раньше у нас тоже был. У нас в подъезде. У Кати Колычевой. Не у Зойки. У Кати в первом подъезде.
— Когда это было? — спросил Олег.
— В пятьдесят пятом, что ли. Или в пятьдесят шестом. Я уж не помню, я приехала в пятьдесят седьмом, мне рассказывали соседи. Катя тоже померла. От сердца. И вот он же потом к Зойке. Сменил фамилию. Я не понимала, как это можно — фамилию поменять. А мне рассказали — можно, через паспортный стол, если запрос есть. Он, видать, поменял. И к Зойке пришёл уже как Колчин.
— А у Кати Колычевой что осталось после смерти?
— А ничего, Олежа. Ни родных, ни ничего. Комната у неё была, перешла соседям через жилотдел. Ни одной фотографии не нашли. Ни писем. Ни тряпки. Чисто всё было после неё. Чисто-чисто. Я, когда Зойка померла, то же самое подумала: чисто. Это что у нас за чистота, говорю Васе моему. А Вася: «Не бубни. Что было, то было».
Олег ехал ночным поездом обратно. В купе он не спал. Лежал на верхней полке, смотрел в потолок, думал о Полине Ермолаевне и о её чистоте.
В Куйбышев приехал в субботу утром. Пятница ушла на дорогу. До свадьбы оставалось трое суток.
Дома он застал Татьяну — собирала свежевыглаженное платье в чехол, для матери. Когда увидела мужа, долго молча на него смотрела.
— Где ты был?
— В Ярославле.
— Зачем?
— Тань, — сказал он, — давай сядем.
Они сели на кухне. Олег положил перед ней блокнот, открытый на странице с записями.
— Колчин раньше был Колычев, — сказал он. — В пятьдесят пятом или пятьдесят шестом женился в Ярославле на Кате Колычевой. Она умерла от сердца. После неё он сменил фамилию через паспортный стол. В пятьдесят восьмом женился на Зое Дёминой, пятидесяти шести лет, вдове. В шестьдесят первом она умерла от инфаркта. И ушёл в неизвестном направлении.
Татьяна посмотрела на блокнот. Потом на мужа. Потом снова на блокнот.
— Это совпадение, — сказала она.
— Может быть.
— Это просто такая жизнь. Старые люди умирают. Что ты хочешь? Чтобы он не женился, потому что у него умирали жёны?
— Нет, — сказал Олег. — Я хочу узнать, было ли что-то ещё.
— Олежа, — сказала Татьяна, — ты понимаешь, что ты делаешь? Маме семьдесят будет через четыре года. Она два года не выходила из квартиры. Сейчас — выходит. Она читает. Она перестала пить «корвалол». Ты понимаешь?
— Я понимаю.
— Не делай этого.
— Тань, я не могу не делать. Если я не сделаю и что-то случится — я тебе никогда уже в глаза смотреть не смогу. И себе тоже.
Она встала, отошла к плите. Спина у неё была прямая, плечи опущены.
— Когда ты возвращаешься?
— Через сутки. Я лечу самолётом.
— До свадьбы — двое суток.
— Я знаю. Поэтому самолётом.
Она стояла к нему спиной. Платье на стуле висело белое, с чуть голубоватым отливом, нарядное. На спинке стула — чехол.
— Иди, — сказала она. — Только знай: если ты вернёшься с пустыми руками и сорвёшь свадьбу, домой можешь не приходить.
Он встал, надел пиджак. Перед тем как уйти, постоял в дверях.
— Я вернусь не с пустыми, — сказал он.
В Воронеж Олег прилетел в субботу к обеду рейсом через Пензу — других прямых из Куйбышева в этот день не было. Майор Сорокин ждал его в аэропорту Чертовицкое — так, как в кино: в плаще, шляпа набок, газета под мышкой. Постарел сильно. У глаз морщины, виски седые.
— Ну, журналист, — сказал он. — Чему обязан?
Олег рассказал по дороге к управлению. Сорокин слушал, не перебивая, только кивал. Когда вошли в кабинет, сел за стол, потёр виски.
— Колчин — Колычев. Понял. Дай мне час. У нас в архиве есть учётчик, она по моей просьбе посмотрит.
Он ушёл. Олег остался в кабинете один. На стене висел портрет, на столе стояла гильза от снаряда, переделанная в стакан для карандашей. За окном смеркалось.
Через полтора часа Сорокин вернулся с папкой в руке.
— Слушай, — сказал он и сел напротив. — В семидесятом было заявление в нашем районе. Гражданка Кирсанова Лидия Тимофеевна, шестьдесят два года тогда, вдова, написала — была обманута гражданином Шумиловым Алексеем Ивановичем, который представился вдовцом и «договорился о совместной жизни». Внесла на сберкнижку «общую сумму» две тысячи семьсот рублей. Потом он исчез. По розыску — не нашли. Гражданка отозвала заявление через три недели. Постеснялась, видать, или родственники надавили.
— И?
— Шумилов — это был наш Колчин-Колычев. Я только что фотографию из её заявления сравнил с твоим описанием. Седой, плотный, чуть выше среднего, родинка на левой скуле, очки в роговой оправе. Это он.
Олег сидел молча.
— Что с Кирсановой? — спросил он.
— Кирсанова жива. Шестьдесят пять сейчас. Живёт у дочери в Усмани. Хочешь — съездим прямо сейчас. Час на машине, успеем до вечера. У нас с тобой времени мало — у тебя свадьба теперь уже послезавтра.
Они выехали через сорок минут.
Лидия Тимофеевна Кирсанова жила в маленьком домике с яблоневым садом. Дочь её, женщина лет сорока пяти, провела их в комнату, где у окна сидела сухонькая старушка в очках и читала газету. Когда Сорокин показал ей фотографию, она сняла очки и долго смотрела на снимок.
— Он, — сказала она. — Шумилов Алексей Иванович. Мне его так представили. На клубе «Знание» в семидесятом, там была лекция о Шолохове. Он подошёл сам.
— Лидия Тимофеевна, — сказал Олег, — не могли бы вы нам рассказать, как это было.
Она кивнула. И рассказывала тихо, ровным голосом, в котором не было уже ни обиды, ни стыда — было только воспоминание о том, как ей было шестьдесят два и как одна неделя её жизни была лучшей за десять лет.
Он был внимателен. Он читал ей вслух Чехова. Он принёс ей в подарок «Шипр» в коробке. Он сказал, что у него в Свердловске сын и что сын приедет на свадьбу. Он попросил её внести деньги на «общую сберкнижку», на которую он тоже положит свои, как только продаст комнату в Свердловске. Она внесла. Через пять недель он сказал, что едет в Свердловск решать с комнатой и квартирой. Уехал. Не вернулся. На сберкнижке остался ноль.
— А сердце ваше? — спросил Олег.
Она удивлённо посмотрела.
— А что моё сердце? Здоровое, тьфу-тьфу.
— А до его приезда были у вас какие-нибудь капли, лекарства, которые он вам подавал?
— Он мне приносил настойки разные. Боярышника, валерьянки. Говорил — для нервов. Я пила. Что в этом такого. — Она помолчала. — А потом, как уехал, я с этими настойками в больницу неделю лежала. Сердцебиения. Аритмия. Врач спрашивает — что вы пили. Я говорю — настойку. Он тогда сказал: бросьте. И я бросила. И прошло. Тогда я подумала — может, он мне что-то с этими настойками подмешивал. Но не доказать же. Он же уже уехал.
Олег сидел и смотрел на эту женщину, на этот сад за окном, на банку с вареньем на столе. Сорокин рядом тоже молчал.
— Вы напишете заявление снова? — сказал майор. — Сейчас, если потребуется, — мы оформим как полагается.
Она долго не отвечала. Потом сказала:
— Если он у кого-то ещё, и она пьёт — пишу. Пишите.
К ночи субботы Олег с Сорокиным имели на руках: новое заявление от Кирсановой, копию её старой жалобы из семидесятого, записанную её рукой опись «настоек», которые ей подавал «Шумилов», и фотографию Кирсановой, на обороте которой Лидия Тимофеевна написала: «Если кто-то узнает — пусть знает». Сорокин положил всё в папку и сказал: воскресенье уйдёт на оформление в управлении и на самолёт; в Куйбышеве будем к вечеру. Он позвонил по телефону начальнику отдела, и в управлении приняли, что Сорокин летит с командировкой по линии оперативного запроса.
В воскресенье вечером они прилетели в Куйбышев. До свадьбы оставались сутки.
Олег попросил Сорокина побыть у него дома до утра. Татьяну Олег увидел на кухне — она пекла пирог. Когда увидела мужа и незнакомого человека в форме, сначала молчала. Потом, когда Олег объяснил, села на табуретку. Пирог дальше не пекла.
— Где сейчас Михаил Сергеевич? — спросил Олег.
— В гостинице «Жигули», — сказала Татьяна. — Он там третий день, у мамы не ночует. Говорит — до свадьбы не положено.
— Не положено, — сказал Олег. — Это правильно.
Сорокин кивнул. Он сидел у стола, пил чай, и Татьяна, наливая ему вторую чашку, начинала постепенно понимать, что человек этот настоящий.
В девятом часу вечера Олег пошёл к Анне Игнатьевне. Сорокин остался в его квартире.
Тёща открыла ему сама, в фартуке, с прихваткой. От неё пахло корицей. На столе в большой комнате лежали белые перчатки и веточка незабудки в стакане. На стуле висело свадебное платье, длинное, с серым кружевным кантом по вороту. На полу у двери стояли две туфли, новые, с маленьким каблуком. Олег увидел всё это и понял, что ему сейчас будет очень тяжело.
— Олежа, — сказала Анна Игнатьевна. — Ты что-то по работе?
— Я не по работе, — сказал он. — Анна Игнатьевна, нам с вами надо сесть.
Она посмотрела на него длинно. Сняла фартук.
Они сели в комнате с книгами Михаила Андреевича — той самой, которую Анна Игнатьевна показывала Колчину в первый его визит. Олег положил на стол блокнот, копию ярославской записи, протокол Кирсановой, фотографию, которую ему дал Сорокин.
— Анна Игнатьевна, — сказал он. — У Михаила Сергеевича в Ярославле в пятьдесят пятом или пятьдесят шестом году была жена. Её звали Екатерина Колычева. Она умерла от сердца. Через пять лет он, под другой фамилией, женился в том же городе на Зое Дёминой, вдове. Через два года и три месяца она умерла от инфаркта. После этого в Воронеже он, под третьей фамилией Шумилов, договорился о совместной жизни с пожилой одинокой женщиной и взял у неё две тысячи семьсот рублей. Она жива. Я её видел вчера. Мне с ней говорил майор милиции Сорокин из Воронежа, который сейчас у меня в квартире. Он приехал сегодня.
Анна Игнатьевна сидела ровно. Только губы у неё дрогнули — раз и потом ещё раз.
— Олежа, ты ничего не путаешь?
— Не путаю.
— Эти бумаги — настоящие?
— Настоящие.
Она перебирала их. Брала каждую, прочитывала её до конца, клала на стол. Когда дошла до фотографии Кирсановой, остановилась дольше всего. Перевернула снимок. Прочла надпись. Положила снимок аккуратно лицом вниз.
— Налей мне, — сказала она. — На кухне в холодильнике стоит вишнёвая.
Олег пошёл, налил. Принёс две рюмки. Она взяла свою и выпила, не чокаясь. Он тоже выпил.
— Мне сейчас не плакать, — сказала она. — Мне сейчас думать.
— Анна Игнатьевна, — сказал Олег, — простите.
— Тут не за что прощать, — сказала она. — Тут просто помолчать.
Она встала и подошла к окну. Стояла к нему спиной, как несколько часов назад стояла Татьяна. Олегу подумалось, что женщины этого рода, когда им тяжело, всегда поворачиваются к окну. Это было давнее наблюдение, и сейчас оно было ни к чему.
— Завтра в одиннадцать у меня загс, — сказала она. — У него тоже в одиннадцать.
— Анна Игнатьевна, мы не доведём до загса.
— Я понимаю.
— Майор Сорокин приехал, чтобы завтра утром мы вместе с ним поехали в гостиницу. Если в его номере будет то, что мы предполагаем — а мы предполагаем, что будет, — он его задержит. Если не будет — будет другой разговор, через пять-семь дней, по линии официального запроса в Воронеж и Ярославль. Без вашего согласия, Анна Игнатьевна, мы туда не поедем.
Она долго не отвечала.
— Поезжайте, — сказала она. — Только не говорите ему, что я знаю. Я хочу, чтоб он шёл в загс утром, как ни в чём не бывало.
— Хорошо.
— А я не пойду. Я скажу — заболела сердцем. Это будет правда.
— Хорошо.
Она вернулась за стол. Налила обоим ещё вишнёвой.
— Спасибо, Олежа, — сказала она. — И иди отсюда. Я хочу побыть одна.
Он встал и вышел.
В понедельник в десять утра «Волга» с Сорокиным и Олегом подъехала к гостинице «Жигули». В вестибюле Сорокин показал дежурному удостоверение, дежурный подняла брови и сразу позвонила куда-то наверх. Через две минуты к ним вышел директор гостиницы, толстый, с седыми висками, потирающий руки.
— Колчин, — сказал директор. — В двести восемнадцатом. Он у нас третий день.
— Дома?
— Должен быть. Он час назад заказал кофе, ему отнесли. Сказал, что в одиннадцать выезжает на свадьбу.
Сорокин кивнул. Они поднялись на второй этаж. Вместе с ними шёл понятой из гостиничной обслуги — слесарь, лет пятидесяти, в серой робе.
Сорокин постучал.
Дверь открыли. Колчин стоял на пороге в сорочке, без пиджака, в чёрных брюках. Лицо у него было свежевыбритое, волосы причёсаны набок. Запах одеколона. У зеркала стоял дорожный чемодан, открытый.
— Гражданин Колчин, — сказал Сорокин и показал удостоверение. — Прошу не двигаться.
Колчин посмотрел сначала на майора, потом на Олега. Лицо его не изменилось. Только пальцы, которыми он держал дверь, чуть побелели на костяшках.
— В чём дело? — сказал он.
— Зайдём, — сказал Сорокин.
Они вошли. Понятой за ними. Сорокин сел на стул у двери, Олег у окна. Колчин остался стоять у стола.
— Гражданин Колчин, — сказал Сорокин, — у меня к вам несколько вопросов в связи с заявлением гражданки Кирсановой Лидии Тимофеевны от семидесятого года и от позавчерашнего числа.
Колчин не ответил.
— Я попрошу вас разрешить осмотр номера в присутствии понятого. Если откажетесь — я возьму санкцию через час, а вы посидите здесь. Решайте.
— Осматривайте, — сказал Колчин ровно. — У меня нечего скрывать.
Сорокин кивнул. Он надел перчатки и стал смотреть. Олег сидел у окна и не вмешивался. В углу комнаты он видел небольшой саквояж, обтянутый коричневой кожей. Сорокин начал с чемодана. Сверху — пиджак, рубашки. Под рубашками — стопка писем, перетянутая резинкой. Сорокин писем не трогал. Он развязал внутренний карман чемодана, вынул оттуда узкий футляр для очков. Открыл. Внутри лежали три ампулы тёмного стекла.
— Это что? — спросил Сорокин.
— Лекарство. От сердца.
— Какое?
— Дигоксин. У меня прописан.
— Где рецепт?
Колчин подошёл к столу, открыл папку, вынул бумагу. Сорокин взял.
— Это рецепт на пять ампул, выписан в шестьдесят девятом году в Воронеже, — сказал он, прочитав. — Гражданину Шумилову Алексею Ивановичу.
Колчин молчал.
— У вас был рецепт на это имя?
— Я тогда болел.
— Под этой фамилией?
— Послушайте, — сказал Колчин и сел на стул. — Я понимаю, что вы хотите сделать. Я не убивал никого. Я никого не отравлял. Я был с этими женщинами. Они меня любили. Я их любил. Они умерли от своих болезней. Это всё.
— А рецепты эти, — сказал Сорокин негромко, — вы зачем семь лет с собой возите? Не порвали, не сожгли. По чужим именам.
— А зачем рвать, — пожал плечами Колчин. — Они мне в моём чемодане никому не мешали. Я и предположить не мог, что в этом чемодане кто-то когда-нибудь будет копаться.
Сорокин его не перебивал. Он продолжал осматривать саквояж. Внизу, под полкой, в боковом отделении, лежали ещё два рецепта на «Шумилова Алексея Ивановича», оба на дигоксин. Третий — на «Колчина Михаила Сергеевича», свежий, выписан два месяца назад в куйбышевской поликлинике номер восемь. И ещё — целый блистер, не вскрытый, нашли в наружном кармане чемодана.
— Михаил Сергеевич, — сказал Сорокин и посмотрел на Колчина. — У вас здесь количество препарата, превышающее любую разумную поддерживающую терапию. Из них половина — по рецептам на чужое имя, на ваше прежнее имя. Мы это сейчас изымаем по протоколу. Я попрошу вас встать и пройти со мной.
Колчин встал. Он был спокоен. Он только дрогнул один раз — когда Сорокин сказал «прежнее имя» — и эта дрожь была короткой, в углу рта, в одну сотую секунды. Олег её увидел и отметил.
В коридоре Колчин остановился, повернулся к Олегу.
— Олег Петрович, — сказал он, — я не убивал. Я хочу, чтобы вы это знали.
— Я не знаю этого, — сказал Олег. — Я знаю другое.
— Что?
— Что вы три ночи репетировали тост, который произнесли в нашем доме за неделю до свадьбы. Я с того вечера не сплю как надо.
Колчин смотрел на него секунду. Потом отвернулся и пошёл за Сорокиным. Слесарь-понятой шёл сзади, неловко, шурша робой.
В дверях гостиницы Олег пропустил их вперёд, отстал на полшага. У него закружилась голова. Он сел на банкетку у вешалки. Девушка-администратор поднесла стакан воды. Он выпил. Помолчал. И пошёл домой.
Анна Игнатьевна сидела на кухне, в старой кофте, серой, в катышках. Свадебное платье висело на стуле, рядом с чехлом. На плите грелся чайник. На столе — две чашки, одна перевёрнутая, дном вверх.
Когда вошёл Олег, она не встала. Только глянула.
— Всё? — спросила она.
— Всё, Анна Игнатьевна.
— Ампулы нашли?
— Нашли. И рецепты. И на старое имя его, и на это.
Она кивнула. Кивала долго.
— Олежа, — сказала она, — ты, пожалуйста, не разговаривай со мной несколько дней. Я тебе потом скажу, когда пройдёт.
— Хорошо.
Он постоял в дверях, не зная, что ему делать. Чайник зашумел. Анна Игнатьевна повернулась, сняла его с плиты. Налила в свою чашку. Не стала пить.
Олег вышел.
Татьяна ждала его в коридоре. Молчала. Он вошёл, обнял её, и она обняла его. Лиза в комнате тихо переставляла учебники.
— Иди к ней? — шепнула Татьяна.
— Не сейчас. Завтра.
— А она?
— Она просила её не трогать.
Татьяна кивнула. Прижалась лбом к его плечу. Они стояли так в коридоре долго, пока в большой комнате не зазвенел будильник — Лиза заводила его на семь утра, как всегда.
Сорокин уехал в тот же день в Воронеж — со всем материалом. Дело в отношении Колчина передавалось по подследственности. По линии Воронежа поднимали старое — Кирсанову, и прежние эпизоды. По Ярославлю — пошёл запрос об эксгумации Зои Павловны Дёминой, которой к тому времени было четырнадцать лет под землёй. Глеб Сонцев писал Олегу через месяц: эксгумацию провели по решению прокуратуры; токсикология подтвердила следы препарата; дело о смерти Дёминой возобновлено как убийство. По Кате Колычевой — материала было меньше, но всплыли свидетели соседей, помнивших, как Колычев настоянием давал жене капли. На суде в Воронеже, в семьдесят четвёртом, Колчину-Колычеву-Шумилову вменили мошенничество в совокупности эпизодов и убийство Дёминой по доказательствам; смерть Колычевой проходила как «эпизод, требующий дополнительного исследования» — без приговора по этой статье, но в общую картину легло. По Кирсановой эпизод признан мошенническим. Суд назначил пятнадцать лет строгого режима с конфискацией. В кулуарах говорили, что только возраст спас его от высшей меры. Деньги, которые удалось истребовать из его сберкассы, разделили между родственниками Колычевой и Дёминой и Кирсановой — не покрыли потерь, но что-то вернули. Имя Колчин-Колычев-Шумилов попало в служебную сводку по линии профилактики мошенничества в домах культуры и пенсионерских клубах.
В сентябре, через два с половиной месяца после несостоявшейся свадьбы, Анна Игнатьевна позвонила в школу номер тридцать восемь — в ту самую, в которой проработала тридцать лет до пенсии. У них заболела учительница литературы. Завуч обрадовалась так, что у Анны Игнатьевны заболело в груди, но это было хорошее «болело».
Она вышла в школу с октября. Шестой «Б» класс, тридцать два человека, ни один из них не помнил времён, когда она была их завучем. Она читала им «Капитанскую дочку», и на третьем уроке её ученица Маша Лопатина сказала на перемене: «Анна Игнатьевна, а вы нам объясняете, как будто кино рассказываете». Анна Игнатьевна это запомнила.
В январе семьдесят четвёртого Олег с Татьяной и Лизой пришли к ней в воскресенье в гости. Анна Игнатьевна была в платье цвета морской волны — том самом. Не убирала его, не выбрасывала. Просто перешила воротник. В новой жизни одна вещь должна была остаться от старой, чтобы не вышло, будто старого не было.
Они пили чай. Лиза рассказывала про вступительные. Татьяна — про новую соседку с нижнего этажа. Олег молчал и смотрел на тёщу.
В какой-то момент Анна Игнатьевна посмотрела на него поверх чашки. Ровно. Спокойно.
— Олежа, — сказала она. — Я с тобой так и не поговорила. Я тебе не сказала спасибо.
— Да ладно вам.
— Не «да ладно». Я тебе сказала тогда — несколько дней не разговаривать. Это были долгие несколько дней. Но вот сегодня — спасибо.
Олег кивнул. Глотнул чая. У него было ощущение, что в этой кухне, на этой клеёнке в крупную ромашку, на этом чайнике, на лице тёщи — наконец что-то встало на место.
— Ещё нальёте? — сказал он.
Она налила.
Лиза рассказывала про вступительные. Татьяна — про соседку. За окном Куйбышев лежал в январском снеге, ровном, тихом. Лампа у второго подъезда уже не мигала — её, наконец, починили на прошлой неделе.