– Ирина Борисовна, нам бы это… ну, в общем, маткапитал обналичить.
Карина вытерла нос рукавом растянутого свитера и затравленно оглядела мой кабинет. От нее пахло сыростью и дешевым табаком. Рядом, развалившись на стуле так, что тот жалобно скрипнул, сидел Паша. Его взгляд, мутный и липкий, скользил по моим дипломам на стене. Они пришли ко мне по рекомендации, значит, знали, с кем имеют дело. Я не агент по недвижимости, я специалист по решению проблем.
– Понятно, – я откинулась в кресле, перебирая в пальцах тяжелую золотую цепочку. – Квартира на маткапитал? Доли детям выделены?
– Ну да. Двушка в Девяткино. Бабушатник, если честно. Ремонта не было с постройки. Но ликвидная! – поспешно добавил Паша. – Мы бы просто продали да съехали, но опека же душит. С выделенными детскими долями ни один банк ипотеку не одобрит, а налички у людей нет. Замкнутый круг.
Замкнутый круг. Как же я люблю эту фразу. Она означает, что клиент созрел для «серой» схемы. Я выдержала паузу, разглядывая царапину на столешнице. Паша и Карина мялись. Им позарез нужны были деньги. Я знала это еще до того, как они открыли рот. Максим, мой сын, по моей просьбе пробил их по базам. Коллекторы, микрозаймы, административка за пьяную драку.
– Схема есть, – произнесла я, и они замерли. – Но она сложная и требует абсолютного доверия. Никакой самодеятельности.
– Мы согласны! – быстро выпалила Карина.
– Я не закончила, – холодно перебила я. – Мы находим покупателя с живыми деньгами. Формально. Он берет на себя вашу ипотеку в Сбере, используя материнский капитал как первый взнос. Чистые деньги уходят на ваш счет. Квартира переписывается на него. Через полгода он «расторгает» сделку, и мы возвращаем жилье вам. Вы получаете наличные, он – свой процент за беспокойство.
Я не стала уточнять, что «покупателем» будет семидесятидвухлетний Валентин Семёнович. Сосед моего отца по коммуналке. Глухой алкоголик с паспортом и без единой мысли о будущем. Идеальная мертвая душа. Ему плевать на суды, на опеку и на последствия. За пятнадцать тысяч рублей он был готов подмахнуть любую бумагу, не читая. В нашей среде это называется «чистая продажа». Документально не подкопаешься.
– А полгода – это обязательно? – заерзал Паша.
– Это гарантия, что в Росреестре не увидят цепочку обратных сделок. Запаситесь терпением.
Я наблюдала за ними. В глазах Карины читался животный страх. В глазах Паши – жадность. Они думали, что перехитрили систему. Что нашли дуру-старуху, которая согласится на роль подставного лица, и риелтора, которая за процент решит их проблемы. Они не понимали главного правила рынка: «бабушатники» с обременением не приносят счастья. Особенно когда в них вписаны несовершеннолетние.
Через неделю мы сидели у нотариуса. Валентин Семёнович, выбритый и трезвый (мой Олег лично проследил), старательно выводил корявую подпись. Паша с Кариной смотрели на него как на спасителя. Дети, двое чумазых пацанов, ждали в коридоре, тыкая пальцами в экран дешевого планшета. Я поправила воротник черного пиджака и улыбнулась нотариусу.
– Поздравляю с покупкой.
Сумма ипотеки ушла на счета продавцов. За вычетом моего агентского вознаграждения, разумеется. Оно составило ровно 8% от суммы сделки, что за моральный риск было совсем недорого. Валентин Семёнович получил свои 15 тысяч, бутылку «Столичной» и отправился обратно в коммуналку праздновать новоселье, которого никогда не будет. Дело было сделано. Я получила комиссию, достаточную для оплаты учебы Максима в частном лицее. Паша и Карина получили кэш. Все были счастливы.
А через три дня мой телефон взорвался звонком.
– Ирина Борисовна! – в трубке истерично визжала Карина. – Он умер! Ваш старик! Он взял и сдох прямо в той квартире! Что нам теперь делать?! Квартира-то кому уйдет?!
Я замолчала. В висках застучало. Валентин Семёнович – единственный собственник. Законный. Наследников, способных вступить в права, нет. Я не планировала этот финал. Я смотрела на застывшую строчку в электронной выписке из ЕГРН и чувствовала, как холод поднимается откуда-то из живота.
Люди ради прописки мать родную продадут, а тут всего лишь умер человек.
Телефон снова завибрировал. Это был уже Паша. Матерный, злой, брызжущий слюной. Он угрожал мне прокуратурой, полицией и физической расправой. Я дослушала до конца, а затем спокойно нажала на сброс. Мне нужно было думать. Не о них. О том, что при проверке всплывет моё участие. Но не раньше, чем квартира уйдет государству как выморочное имущество.
***
Они ворвались в мой офис на следующее утро, даже не позвонив. Секретарша только охнула, когда дверь распахнулась от удара ноги. Паша был красен и зол, как цепной пес, сорвавшийся с привязи. Карина, наоборот, казалась серой, будто из нее выкачали всю кровь. Под глазами залегли черные круги, губы тряслись. От обоих разило перегаром.
– Ты! – Паша уперся ладонями в мой стол, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах гнилых зубов. – Ты что наделала, риелторша хренова?! Ты кого нам подсунула?!
Я медленно, не разрывая зрительного контакта, сняла руки с клавиатуры и сложила их перед собой. Паника и крик – это оружие слабых. Мое оружие – факты, выписки и Уголовный кодекс.
– Сядь, Павел, – произнесла я ледяным тоном. – Или разговор будет закончен. Если у тебя есть вопросы по сделке, задавай их спокойно. Следующий выпад – и охрана вышвырнет вас обоих в коридор.
Он на секунду опешил. Карина дернула его за рукав, и он, пыхтя, опустился на стул. Моя секретарша, не дожидаясь команды, плотно закрыла дверь в кабинет. Теперь нас никто не слышал. Мне это и было нужно.
– Объясняй, – просипела Карина, комкая в пальцах грязную салфетку. – Квартира. Что с ней?
– Согласно выписке из ЕГРН, которую я получила сегодня в семь утра, – я повернула к ним монитор, где светилась свежая выгрузка, – собственником объекта в Девяткино является Валентин Семёнович Завьялов. Он скончался вчера от остановки сердца. Скорая констатировала смерть прямо в квартире. Наследников первой очереди у покойного нет. Вы сами знали, что он был одинок – вы видели его паспорт.
– Да плевать нам на его паспорт! – взвизгнул Паша. – Это наша хата! Мы там прописаны!
– Прописка и право собственности – разные вещи, – отчеканила я, вспоминая, сколько раз объясняла это клиентам. – Ваша прописка сгорела в момент заключения договора купли-продажи. Вы снялись с регистрационного учета при подписании акта приема-передачи. Вы больше не имеете к этой квартире никакого отношения. Даже ключей у вас нет, если помните.
В кабинете повисла тишина. Было слышно, как за окном шумит Невский и где-то далеко воет сирена. Карина смотрела на меня, как рыба, выброшенная на лед, – широко раскрыв рот и хватая воздух.
– А как же… обратная сделка? – прошептала она. – Вы же обещали! Через полгода!
– Я обещала провести обратную сделку при живом продавце, – я сделала ударение на слове «живом». – Форс-мажор. Валентин Семёнович умер. Его подпись больше ничего не стоит. Вы можете молиться, можете проклинать меня, но юридического механизма вернуть вам квартиру не существует. Ни через полгода, ни через год. Сделка была чистой. Претензий к банку у вас нет, расчет произведен полностью.
Паша сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я видела, как в его мутной голове ворочаются мысли, как он пытается нащупать лазейку. Он не юрист. Он даже прочитать договор до конца не смог, когда подписывал его у нотариуса.
– Мы пойдем в суд! – выдохнул он. – Мы расскажем, что это была подстава. Что ты сама нам эту схему предложила! Сядешь вместе с нами!
Я подалась вперед, и мой голос стал совсем тихим, почти вкрадчивым. Так я всегда говорю перед тем, как вбить последний гвоздь.
– Павел, в суде вас спросят: зачем вы продали единственное жилье несовершеннолетних детей постороннему старику? И что вы ответите? Что хотели обналичить материнский капитал? Это статья 159 УК РФ, мошенничество. Группой лиц по предварительному сговору. До десяти лет. А я – всего лишь агент. Я подобрала вам покупателя по вашему же запросу. Моя комиссия уплачена по договору, налоги с неё заплачены. Доказательств сговора у вас нет.
Я перевела взгляд на Карину.
– Что касается квартиры. Если у Валентина Семёновича действительно не найдется наследников, она перейдет в собственность государства как выморочное имущество. На баланс администрации Санкт-Петербурга. Вам её не вернуть уже никогда. А органы опеки… – я сделала паузу, наблюдая, как расширяются её зрачки, – …скоро узнают, что дети лишились своих долей. Вы же понимаете, чем это пахнет?
Карина вдруг застыла. Палец, терзавший салфетку, остановился. До неё начало доходить. Не просто потеря квартиры – потеря детей. Это было видно по тому, как она побелела. Паша еще не понял, продолжал сверлить меня ненавидящим взглядом, но Карина уже всё осознала.
– Выметайтесь из моего кабинета, – закончила я, пододвигая к себе клавиатуру. – Если хотите бороться – советую нанять адвоката. А мне нужно работать.
Я уткнулась в монитор, давая понять, что аудиенция окончена. Хлопнула дверь. В приемной послышались рыдания Карины и глухой, полный бессильной ярости мат Паши. Охрана деликатно выпроваживала их на лестницу.
Я открыла папку «Входящие» и набрала номер нотариуса. Нужно было убедиться, что все документы подшиты правильно. Люди ради квадратных метров готовы на всё. Но за свои квадратные метры я отвечаю головой. А эти двое… они сами подписали себе приговор.
***
Через две недели мне позвонил участковый. Вежливый такой, уставший майор с петроградской пропиской в голосе. Интересовала его, разумеется, сделка с квартирой в Девяткино. Я была готова к этому звонку.
– Понимаете, Ирина Борисовна, – бубнил он в трубку, – поступило заявление от гражданки Карины Свиридовой. Утверждает, что вы мошенническим путем завладели её жильем. И что дети теперь без квадратных метров остались.
– Товарищ майор, – ответила я, поправляя тяжелый золотой браслет на запястье, – всё заявление – это эмоции. У меня на руках полный пакет документов. Договор купли-продажи, акт приема-передачи, банковские ордера. Граждане Свиридовы лично присутствовали на сделке, лично получили деньги. То, что продавец скоропостижно скончался – трагическая случайность, но к мошенничеству она отношения не имеет. Спросите у них, куда они дели деньги, полученные от продажи. И почему до сих пор не купили новое жилье детям.
Участковый вздохнул. Он прекрасно понимал, что это такое – бытовуха, замешанная на жадности. Мое дело пахло отказным постановлением. Чего нельзя было сказать о самих Свиридовых.
Органы опеки сработали быстрее, чем полиция. Это было неизбежно, как снег в ноябре. После смерти Валентина Семёновича всплыла регистрация права собственности, а вместе с ней и факт отчуждения детских долей. Инспектор по делам несовершеннолетних, сухая женщина в сером пальто, нагрянула к Паше и Карине с проверкой. И то, что она увидела, не понравилось ей категорически.
Я узнала подробности от своего знакомого риелтора, который работал в том же районе. Съемная квартира, где они ютились, оказалась двухкомнатным клоповником с вечно пьяными собутыльниками хозяина. Дети были не накормлены, в школу ходили через раз. Денег от обналиченного маткапитала, почти восемьсот тысяч рублей, уже не было. Микрозаймы, долги, кутеж. Всё ушло как вода в песок.
Комиссия по делам несовершеннолетних вынесла решение быстро. Детей изъяли. Временно, до выяснения обстоятельств и «нормализации жилищных условий». Но я знала, как это работает. «Временно» легко превращается в «постоянно». Особенно когда родители не имеют ни работы, ни крыши над головой.
Эпилог случился промозглым октябрьским утром. Я выходила из кофейни на Литейном с высоким стаканчиком латте. Ко мне метнулась фигура. Это была Карина. Я едва узнала её. Она похудела до костей, дорогой норковый пуховик, купленный, видимо, на те самые деньги, висел на ней как на вешалке. Глаза – два черных провала, полных отчаяния и безумия.
– Ты довольна?! – закричала она прямо на улице, заставляя прохожих оборачиваться. – Детей забрали! Пашка ушел в запой и пропал! А ты… ты стоишь тут со своим кофе!
Она попыталась схватить меня за лацкан пальто. Я аккуратно перехватила её запястье. Холодные, костлявые пальцы дрожали в моей руке. Я смотрела ей прямо в глаза, не мигая.
– Твоих детей забрала опека, Карина. Потому что ты не смогла обеспечить им безопасные условия, – произнесла я тихо, почти интимно. – А твой муж ушел в запой, потому что он алкоголик. Я тут ни при чем. Я всего лишь оказала вам риелторские услуги, на которые вы сами подписали договор. Отойди от меня, пока я не вызвала охрану.
Я отпустила её руку. Карина пошатнулась, глядя на меня с невыразимым ужасом. Она смотрела не на человека. Она смотрела на холодную, бездушную машину по имени «Рынок Недвижимости». На ту силу, которая перемалывает доверчивых и глупых.
Я развернулась и пошла к своему автомобилю. На душе было спокойно. Это моя работа.
***
Павла я увидела через месяц случайно, проезжая по Девяткино. Он стоял у забора того самого «бабушатника», где раньше была их квартира, и тупо смотрел на новые стеклопакеты. Государство уже выставило объект на торги. В окнах горел свет, там шел ремонт. Паша выглядел как бомж: грязный, опухший, в какой-то рваной телогрейке. На его лице не было ни злости, ни надежды. Только пустота. Он понимал, что потерял всё – жильё, деньги, детей, жену. И некого винить. Потому что тот, кто виноват, смотрит на него из отражения в новом пластиковом окне.
***
Я прибавила газу, и фигура Паши исчезла в зеркале заднего вида. И знаете, что я чувствовала? Ничего. Ни раскаяния, ни злорадства. Только профессиональное удовлетворение от того, что все документы по сделке «Завьялов – Свиридовы» лежат в архиве в идеальном порядке. Люди часто спрашивают меня, как я сплю по ночам.
Отлично сплю. На жестком ортопедическом матрасе, в своей собственной квартире в центре Питера.
Кто-то назовет меня чудовищем. Кто-то скажет, что система прогнила. Но истина, которую никто не хочет признавать, банальна до тошноты: никто не заставлял их ставить подпись. Они сами хотели обмануть государство, обналичить детские деньги и «кинуть» старика, которого считали бесполезным куском плоти. Они думали, что их схема гениальна, а закон писан не для них.
Они просто просчитались. И встретили того, кто знает законы лучше. Обычный рабочий момент. Люди ради прописки мать родную продадут. А тут была всего лишь квартира их детей.
Стоило оно того?