«Какой он мне дед?» - Евгений Яковлевич отодвинул чашку, и пальцы его, крупные, в жёлтых пятнах, сжались в кулак. - «Вождь. Товарищ Сталин. Вот он кто для меня».
Журналист, бравший это интервью, потом рассказывал, что внук генералиссимуса произнёс эти слова так, будто докладывал по команде, негромко, но с той особенной офицерской твёрдостью, которая не терпит возражений.
А ведь стоило бы разобраться, откуда она взялась, эта твёрдость, и за кого, собственно, бился человек, которого дед ни разу не удостоил взглядом.
Десятого января тридцать шестого года в Урюпинске (ныне столице анекдотов, а тогда гордом уголке Сталинградского края) на свет появился мальчик, записанный Голышевым, по фамилии матери.
Мать, Ольга Павловна, донская казачка с мечтой об авиационном техникуме, уехала покорять столицу, да и покорила, только совсем не в том смысле, у неё закрутился роман с первенцем генсека, Яковом.
Публицист Алексей Пиманов, копавшийся в семейных архивах, писал, что генсек отнёсся к роману благосклонно и даже распорядился дать молодым жильё, но до загса пара так и не дошла. Яков к тому моменту повёл под венец балерину Юлию Мельцер, а Ольга вернулась в родной Урюпинск с ребёнком под сердцем.
Через два года Яков всё-таки узнал о рождении сына и настоял, чтобы фамилию сменили. Вот и подумайте, читатель, каково было мальчишке расти с такой фамилией в тридцатые годы, в тех краях, где даже область называлась Сталинградской! Одни завидовали, другие шептались, а самому Женьке от громкого родства было ни тепло ни холодно, потому что ни отца, ни деда он в глаза не видел.
Отец, артиллерист, старший лейтенант, ушёл на фронт и в июле сорок первого оказался в немецком плену. В апреле сорок третьего Яков остался в Заксенхаузене. Подробности его последних месяцев до сих пор изучают историки.
Мать всю войну провела на фронте, а когда отгремели залпы Победы, забрала подросшего Женьку в Москву и устроилась работать в финансовой части ВВС Московского округа, которой через пару лет станет командовать Василий, второй сын вождя (что по тем временам было сродни жизни на пороховой бочке).
Я полагаю, стоит задержаться на одном эпизоде, потому что он многое объясняет. Много лет спустя, в беседе с историком Александром Колесником, Евгений скажет горькую фразу: «Сталин не нашёл времени или желания когда-нибудь посмотреть на меня».
Светлана Аллилуева, родная дочь генералиссимуса, вспоминала, что отец из восьми внуков видел лишь троих, и внебрачный Евгений в число избранных не попал. Деда он разглядел дважды: один раз на параде, с дальней трибуны, а второй, последний, уже на церемонии прощания.
После траурных дней Совмин по распоряжению Маленкова назначил осиротевшему внуку персональную стипендию до окончания учёбы, тысячу рублей в месяц (для сравнения, самый дешёвый автомобиль тогда стоил в восемь раз дороже).
В одиннадцать лет мальчика определили в военное суворовское в Калинине (там же, к слову, воспитывался и двоюродный брат, Бурдонский, сын Василия). После погон и парадов Евгений выбрал авиационную инженерию, окончил академию имени Жуковского и оказался на Байконуре, в самой гуще ракетно-космической работы.
Молодой инженер работал в подразделении, которое отвечало за наземное обеспечение пусков, и его включили в группу, готовившую вместе с Королёвым первый пилотируемый полёт. Двенадцатого апреля шестьдесят первого, когда «Восток» оторвался от стартового стола, Евгений стоял в составе группы наземного управления и эту минуту он считал главной в своей биографии.
— Мы делали историю, - Евгений Яковлевич поднимал брови, когда его спрашивали о тех годах. - Я этим горжусь.
Только гордиться пришлось недолго. В шестьдесят седьмом Светлана Аллилуева, дочь Сталина, выехала с прахом мужа-индийца в Дели, а оттуда попросила убежища в американском посольстве, и скандал накрыл всю фамилию.
Евгения, который к Светлане не имел ни малейшего отношения (собственно, она его и за родственника-то не считала), убрали из системы космического управления Минобороны за сутки, без объяснений и без благодарностей за Гагарина, просто выставили вон.
Фамилия Джугашвили оказалась чем-то вроде мины замедленного действия (рванёт непременно, вопрос лишь когда).
Родственники по сталинской линии обходились с Евгением без церемоний. Светлана в восемьдесят четвёртом году, ненадолго вернувшись из Америки, прислала ему записку, которую иначе как ультиматумом не назовёшь: «Сиди тихо в своём Урюпинске. Не вылезай. Иначе будешь иметь дело со мной!»
Сводная сестра Галина, дочь Якова от официального брака, в конце девяностых рассказала журналисту Нечаеву, что не считает Евгения родственником: по её словам, мать однажды получила письмо от женщины из Урюпинска, опасалась, как бы история не дошла до свёкра, и решила просто помочь незнакомке деньгами.
Признаться, меня в этой истории больше всего поражает двоюродный брат, режиссёр Бурдонский, сын Василия. Они с Евгением учились в одних стенах, а выросли в полную противоположность. Бурдонский однажды заявил: «Никогда ни за какие деньги не пойду играть его в кино», имея в виду деда.
А Евгений, напротив, пошёл и сыграл: в девяностом году он появился в образе Сталина в картине грузинского режиссёра Деви Абашидзе «Яков, сын Сталина», и, по воспоминаниям очевидцев, сходство было жутковатым. Бывший нарком Молотов, встречавший Евгения, потом говорил, что тот «фантастически похож на предка» и что сходство не ограничивается лицом, а проявляется в походке, в жестах, в самом характере.
Человеку, которого родня называла самозванцем, было нелегко отстаивать право на собственную фамилию. В 2001-м председатель грузинского сталинского общества Григорий Ониани публично объявил, что Евгений, дескать, самозванец и зовут его на самом деле иначе.
Евгений Яковлевич ответил как привык, то есть подал в суд, и через год тбилисский судья постановил: да, это сын Якова, а значит, и внук генералиссимуса. Ему было тогда шестьдесят шесть, и почти всю жизнь до этого момента он провёл, доказывая то, что считал самоочевидным.
Но суды за фамилию оказались лишь разминкой. В двухтысячных Евгений Яковлевич начал серию судебных процессов в защиту имени деда против газет, телеканалов и государственных институтов. Все процессы он проиграл.
— Это для меня дело принципа, - Евгений Яковлевич сжимал свою папку с документами.
В финале была жалоба в Страсбург, в Европейский суд по правам человека. В январе 2015-го ЕСПЧ признал её неприемлемой. Полдюжины с лишним процессов и ни одной победы.
Журналисты в ответ задавали Евгению неудобные вопросы и о его собственном происхождении (человек, полжизни доказывавший, что он внук, оказался под двойным огнём). Товарищи, заходившие к нему в московскую квартиру (одну дал Брежнев, вторую, тбилисскую, предоставил Шеварднадзе), замечали, что обстановка у внука вождя скромная, мебель потёртая, а ремонт давно просился.
В 2015 году Евгений Яковлевич выпустил книгу о деде, которую считал главным трудом жизни. Там он приводил пророческие, как считал, слова генералиссимуса о том, что после его ухода на его имя нанесут много грязи, но «ветер истории всё развеет».
А к партийной карьере он охладел рано и ещё в 2005-м бросил: «Все политики, как я убедился, аферисты», но деда продолжал защищать до последнего дня.
Двадцать второго декабря 2016 года, через день после дня рождения Сталина, Евгений Яковлевич вышел из дома, прижимая к груди папку с правками ко второму изданию книги. Он торопился в редакцию, но дойти до неё не смог.
Помощь подоспеть не успела. Ему шёл восемьдесят первый год. Сын Яков позже отнёс выправленную рукопись издателю, и через полгода дополненная книга легла на прилавки.
Простились с Евгением Джугашвили на московском Головинском, рядом с матерью, Ольгой Павловной, казачкой из Урюпинска, которая когда-то приехала в столицу за мечтой, а увезла обратно ребёнка с невозможной фамилией.