Мы жили в съёмной двушке на пятом этаже без лифта. Это я к тому, что жизнь у нас была, скажем так, скромная. Когда я выходила замуж за Артёма, свекровь Галина Николаевна сразу расставила всё по местам.
— Ты же понимаешь, — сказала она мне на второй день знакомства, — у нас семья простая. Артём инженер, зарплата средняя. Мы не богачи.
Я кивнула. Мне и в голову не пришло сомневаться. Зачем? Человек сам о себе рассказывает — слушай и принимай к сведению.
Артём и правда не производил впечатления человека при деньгах. Одевался просто. Машина — старая «десятка», которую он чинил сам по выходным. На отпуск копили месяцами. Всё было логично, всё сходилось.
Я работала бухгалтером в небольшой компании. Мы складывали наши зарплаты, платили за аренду, за еду, за какие-то бытовые мелочи. Жили, в общем. Не шиковали, но и не жаловались.
Свекровь приезжала раз в месяц. Привозила варенье, иногда пирог. Сидела, пила чай, рассказывала про свой огород. Нормальная женщина, я её даже полюбила — по-человечески, без фокусов.
Свёкор Виктор Семёнович появлялся реже. Молчаливый, немногословный. Мог прийти, выпить чаю, сказать десять слов и уйти. Я не обижалась. Такой человек.
Мы прожили так три года. Три года абсолютно обычной жизни.
А потом Артём сломал ногу.
Нет, это не трагедия, он просто поскользнулся на лестнице и угодил в больницу на три недели. Я моталась к нему каждый день, параллельно закрывала квартальный отчёт на работе и в целом чувствовала себя немного загнанной лошадью. Весело, что и говорить.
На второй неделе его больничного свекровь позвонила мне сама. Это было необычно — обычно звонила я.
— Катя, — сказала она, — ты в больнице сегодня будешь?
— Да, после шести.
— Я тоже приеду. Нам нужно поговорить.
Голос у неё был... не тревожный. Скорее такой, каким говорят люди, которые что-то решили и теперь идут выполнять решение. Деловой, что ли.
Я не придала значения. Мало ли о чём она хотела поговорить. Может, про выписку, может, про какие-то документы.
Мы встретились в коридоре. Артём спал — ему делали перевязку, и он потом всегда отрубался от усталости. Мы с Галиной Николаевной сели на стулья у окна.
— Значит так, — начала она без предисловий. — Я хочу, чтобы ты понимала ситуацию.
Я посмотрела на неё внимательнее. Что-то в её тоне мне не понравилось. Не угрожающее — нет. Просто... взрослое. Как будто сейчас будет серьёзный разговор.
— Артём не знает, что я тебе это говорю, — продолжала она. — Но я считаю, что ты должна знать.
Внутри у меня что-то нехорошо ёкнуло.
— Мы с Витей не такие простые люди, какими кажемся.
Я молчала.
— Отец Вити — его дед, то есть — был очень состоятельным человеком. Он умер восемь лет назад и оставил завещание. Артём — единственный внук. Ему полагается... — она сделала паузу, — значительная сумма.
Я не сразу нашлась что сказать.
— Сколько? — спросила я. Тупо, в лоб. Но по-другому не вышло.
— Много, — ответила она. — Очень много, Катя.
Я прикусила губу. Уставилась в окно. За стеклом мелькали крыши, антенны, кусок серого неба.
— Почему вы мне это говорите сейчас?
— Потому что Артём должен был тебе сказать сам, — она вздохнула. — Но он не говорит. Я ждала три года. Хватит.
Три года. Три года мы копили на отпуск по копеечке. Три года я считала каждую трату. Три года я думала, что мы — обычная семья с обычными возможностями.
— Почему он скрывал? — спросила я тихо.
Галина Николаевна помолчала.
— Он боялся, — сказала она наконец. — Что женятся на деньгах, а не на нём. Понимаешь?
И правда, понимаю. Даже не злюсь — первые пять секунд. Потом злюсь.
Потому что я три года жила в убеждении, что мы бедные. Я отказывалась от нормального пальто, потому что «дорого». Я работала сверхурочно, чтобы добавить в общий бюджет лишних три тысячи. Я молчала, когда очень хотела поехать хоть куда-нибудь дальше Подмосковья.
— Много — это сколько? — повторила я.
Галина Николаевна назвала сумму.
Я смотрела на неё и не понимала, слышу ли я правильно.
Семь миллионов рублей. Плюс загородный дом, который дед купил ещё в девяностых и который сейчас стоил ещё столько же, если не больше. Всё это уже три года как принадлежало Артёму — ему исполнилось тридцать, и завещание вступило в силу автоматически.
Семь миллионов. Дом. Три года молчания.
— Он знал? — спросила я. — Всё это время знал?
— Да, — сказала свекровь просто.
Я встала. Зачем — не знаю. Просто сидеть не получалось.
— И вы тоже знали.
— Да.
— Все три года.
— Да, Катя.
Я прошлась до стены и обратно. Руки я засунула в карманы, потому что они явно хотели что-то сделать, и лучше было их туда убрать.
Артём лежал в палате и спал. Муж, которого я знала три года. Муж, которому доверяла. Муж, который молчал о семи миллионах, пока я высчитывала, можно ли позволить себе новые сапоги.
— Зачем вы мне это рассказали? — спросила я Галину Николаевну.
Она посмотрела на меня долго. Потом сказала:
— Потому что скоро ему предстоит сделать выбор. И я хотела, чтобы ты вошла в этот разговор не вслепую.
— Какой выбор?
Но она уже поднялась и застегнула пальто.
— Это он должен тебе объяснить сам, — сказала она. — Я и так сказала лишнего.
И ушла.
Я осталась стоять в коридоре с ощущением, что земля медленно уходит куда-то в сторону. Семь миллионов. Дом. Какой-то выбор, о котором я ничего не знаю.
Я зашла в палату. Села на стул рядом с кроватью. Посмотрела на спящего мужа.
Он выглядел точно так же, как всегда. Обычный. Простой. Мой.
И совершенно чужой.
На следующий день он сам позвал меня поговорить. Я пришла после работы, он уже сидел, нога в лангете, вид немного виноватый. Или мне показалось.
— Мама тебе звонила? — спросил он.
— Да.
— И что сказала?
Я пожала плечами.
— Что вы не такие простые, какими кажетесь.
Артём закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Она сказала про деньги?
— Да.
Он помолчал.
— Катя, я хотел тебе сказать. Просто...
— Просто три года не говорил, — перебила я. — Слышала уже объяснение.
— Я боялся.
— Я поняла.
— Ты злишься.
— Нет, — сказала я. И это была правда. Злость прошла. Осталось что-то другое — тихое, холодноватое, похожее на растерянность. — Я не злюсь. Я просто не понимаю, зачем.
— Зачем молчал?
— Зачем молчал.
Он начал объяснять. Про деда, про завещание, про то, что боялся стать «богатым женихом» и не знать — любят его или деньги. Я слушала. Всё это было понятно. Всё это было, наверное, даже логично.
Но семь миллионов. Три года. Сапоги, которые я не купила.
— Мама сказала, тебе предстоит какой-то выбор, — сказала я.
Артём замолчал. Надолго.
— Да, — сказал он наконец.
— Расскажешь?
Он посмотрел на меня. Потом в окно. Потом снова на меня.
— Объявился дядя, — сказал он. — Брат деда. Он оспаривает завещание.
Я подняла брови.
— Через восемь лет?
— Через восемь лет, — подтвердил Артём. — У него есть адвокат. Говорит, что дед был не в себе, когда писал завещание, и что всё должно достаться ему.
Вот тут я почувствовала что-то странное. Не злость, не тревогу. Скорее интерес.
— И что ты решил?
Артём снова замолчал. Слишком долго.
— Я думаю... — начал он медленно. — Я думаю, что, может, лучше отдать.
Я смотрела на него.
— Что?
— Судиться — долго, дорого, нервно. Дядя пожилой человек. Может, ему нужнее.
Что-то во мне похолодело.
— Артём. Ты три года молчал о семи миллионах. А теперь говоришь, что готов просто их отдать?
— Это сложнее, чем кажется, — сказал он. — Там есть нюансы.
— Какие нюансы?
Он снова посмотрел в окно.
И вот тут я поняла, что свекровь была права. Что я вошла в этот разговор — и всё равно вслепую. Потому что Артём что-то не договаривал. Что-то важное. Что-то, ради чего, возможно, всё молчание последних трёх лет вообще и затевалось.
— Там есть условие, — сказал он наконец. — В завещании.
Но то, что он сказал дальше, перевернуло всё, что я знала о наших трёх годах вместе. Условие в завещании касалось не дяди. Оно касалось меня.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →