Мы познакомились, когда я пришла в отдел два года назад. Лена сидела за третьим столом, у окна. Всегда подтянутая, улыбчивая, с идеальным макияжем. На ней дорогие свитера, аккуратные бусы. Она первой подошла ко мне, представилась, показала, где чайник.
— Ты не стесняйся, спрашивай, — сказала.
Первые месяцы я не замечала ничего странного. Лена работала как часы: сдавала отчёты вовремя, таскалась на совещания, шутила на обедах. Мы даже вместе обедали пару раз. Она рассказывала о прошлой работе, о муже, о кошке.
Я думала: «Везёт мне с коллективом».
Потом что-то случилось.
Она пропала на три дня.
Не отвечала на звонки, игнорировала мессенджеры. Начальник, Игорь Иванович, бесился: «Срочно надо! Где Лена?!» Я не знала.
На четвёртый день она вышла. Я её не узнала. Волосы грязные, глаза мутные, на лице — отчаяние. Синяки под глазами, будто не спала неделю. В тот день она ни с кем не разговаривала, только смотрела в одну точку. Я спросила: «Ты заболела?» Она кивнула и отвернулась.
Потом были месяцы качелей.
То она прилетала на крыльях — громко говорила, быстро печатала, смеялась над своими шутками, предлагала кучу проектов, ночью слала письма. «Вот, давайте сделаем! Это принесёт миллион!» Я удивлялась её энергии.
То она исчезала. Неделями сидела тихая, без косметики, в серой олимпийке. Отвечала односложно, не поднимала головы. В такие дни я боялась к ней подходить — казалось, любое слово может сломать её окончательно.
Однажды Игорь Иванович вызвал меня.
— Ты с Леной на одной волне? Что с ней?
— Не знаю, Игорь Иванович. Она болеет.
— Чем? Надо справку.
— Я не врач.
— Поговори с ней.
Я поговорила.
Мы вышли в переговорную. Лена сжалась в кресле, обняла себя руками.
— Лен, что с тобой?
— Ничего.
— Я же вижу. Ты не ешь, не спишь, не работаешь.
Она заплакала. Не картинно, а тихо, по-настоящему. Слёзы капали на стол, она их не вытирала.
— У меня БАР, — сказала она сквозь всхлипы. — Биполярка. Когда подъём — я готова горы свернуть. Когда спад — не могу встать с кровати.
— Ты лечишься?
— Лечусь. Но таблетки не всегда помогают, а иногда я их бросаю — кажется, что всё нормально.
— Почему ты не сказала начальству?
— Боюсь. Уволят. Скажут — ненормальная.
Я не знала, что ответить. Потому что в какой-то степени она была права.
Я пошла к Игорю Ивановичу.
— У Лены психическое расстройство. Биполярное.
Он помрачнел.
— И что теперь? Она опасна?
— Нет, она просто болеет.
— Нам нужна справка от психиатра — может ли она работать.
— Это дискриминация.
— Это закон. Если с ней что-то случится на работе, спросят с меня.
Я не спорила.
Лена принесла справку. В ней было написано: «Может выполнять трудовые функции без ограничений, кроме работы с опасными механизмами». Игорь Иванович прочитал, положил в стол, ничего не сказал.
Отношения в коллективе изменились. Кто-то жалел Лену, кто-то завидовал её «льготам», кто-то сторонился. Она чувствовала это. Ей стало ещё хуже.
— Меня считают сумасшедшей, — сказала она в коридоре.
— Нет, тебя считают больной. Это разные вещи.
— А какая разница? Те же последствия.
Следующий кризис случился в декабре. Тяжёлый спад. Лена не выходила на работу неделю. Игорь Иванович позвонил ей: «Если завтра не будете — оформляем прогул». Я взяла трубку сама.
— Лена, не бросай. Приходи, будем работать по чуть-чуть.
— Не могу. Ноги не идут.
— Я заеду за тобой.
— Не надо.
Я заехала. Она жила в хрущёвке на окраине. Квартира была тёмная, занавески задёрнуты. Лена лежала на диване в той же олимпийке. На столе — горы таблеток.
— Ты ела? — спросила я.
— Не помню.
Я сварила суп из того, что нашла в холодильнике. Заставила её съесть полтарелки. Потом помогла одеться, повезла на работу.
Игорь Иванович увидел, удивился.
— Я думал, вы заболели.
— Я болею всегда, — ответила Лена.
Он отошёл к себе.
Мы придумали систему. Я взяла на себя контроль: каждое утро писала Лене: «Как настроение?» Если она отвечала зелёным квадратиком — норма. Жёлтым — тревожно, лучше не грузить. Красным — всё плохо, не приду.
Игорь Иванович не знал о системе. Он просто видел, что Лена стала надёжнее. Меньше срывов. Больше работы.
Лена старалась.
Она ходила к психиатру, пила таблетки, вела дневник настроения. Иногда срывалась, но я старалась не давить. Просто была рядом.
Однажды она призналась:
— Лена, ты единственная, кто меня не боится.
— А чего бояться? Ты не монстр.
— Я сама себя боюсь. Особенно когда вхожу в гипоманию — могу наговорить лишнего, наделать проектов, подвести людей.
— Мы это переживём.
— А если нет?
Я развела руками.
Весной мы сдавали крупный проект. Лена была в подъёме — работала по двенадцать часов, генерировала идеи. Начальник был доволен. Потом спад — она легла в клинику. Я замещала её две недели.
— Она опять? — спросил Игорь Иванович.
— Она лечится.
— Долго так будет?
— Всю жизнь, Игорь Иванович. Но она даёт результаты.
— Результаты — да. Но нервы.
Я не знала, что ответить.
В коллективе назревал бунт. Две сотрудницы пожаловались, что Лена «подводит команду». Я предложила провести открытый разговор.
— Не хочешь сама рассказать о своей болезни?
— Хочу. Но боюсь.
— Я с тобой.
Коллектив собрался в конференц-зале. Лена стояла у доски, бледная, но держалась.
— У меня биполярное расстройство. Я лечусь, хожу к врачу. Иногда мне плохо, я не могу работать. Но я стараюсь. Если я мешаю — пожалуйста, скажите. Вместе придумаем, как минимизировать.
Тишина. Потом Ирка из бухгалтерии спросила:
— А это заразно?
— Нет, — ответила Лена.
— А в чём проявляется?
Лена рассказала. Просто, без излишних подробностей. О подъёмах, когда она переделывает работу за троих, и о спадах, когда она отключается от мира.
После собрания отношение изменилось. Насмешек не стало. Кто-то начал помогать — приносить чай, подменять на полдня. Кто-то дистанцировался, но не нападал. Игорь Иванович дал Лене гибкий график — приходить не к девяти, а к десяти, когда ей легче.
Мы проработали вместе ещё год.
Потом Лена ушла. Не из-за болезни. Ей предложили место в более спокойной компании, без авралов.
На прощание она подарила мне розу и открытку.
«Спасибо, что не боялась. Спасибо, что была рядом. Я смогла выжить в этом аду только благодаря тебе».
Я храню ту открытку.
Сейчас мы изредка переписываемся. Она замужем, живёт за городом, работает удалённо. Пьёт таблетки, иногда срывается, но держится. Говорит, что скучает по офису.
Я скучаю по ней. Не по её болезни, а по ней самой — яркой, умной, иногда странной, но настоящей.
Меня часто спрашивают: «А как ты выдержала? Не выгорела?». Я честно отвечаю: «Выгорала. Но когда любишь человека — не считаешь выгорание за подвиг».
Если бы у меня был диабет или давление, никто бы не требовал справку о вменяемости. Психиатрия — последний бастион стигмы. Но мы пробиваем его потихоньку. Каждый разговором. Каждым чаем в переговорной. Каждым «как ты сегодня?».
Психологическое здоровье — такое же здоровье. И его надо лечить, а не прятаться от него.
Лена научила меня этому.