Кто не помнит знаменитую сцену из фильма Гайдая: красные кафтаны, бердыши наперевес, истошные крики «Живьём брать демонов!» В массовом сознании стрельцы намертво застряли где-то между комичными персонажами и архаичными недоумками, которых Пётр I разогнал за полную непригодность. Школьные учебники добавляют масла в огонь: мол, устаревшее войско, европейские полки «нового строя» оказались эффективнее.
Всё это — исторический фейк, и довольно опасный. Потому что он скрывает одну неприятную закономерность: те, кого создавали как личную гвардию царя, в итоге стали главной головной болью для престола. И Грозный, и первые Романовы растили элиту — а получили бомбу замедленного действия, которая рванула в самый неподходящий момент.
Парадокс в том, что по своим боевым качествам стрельцы действительно были одним из лучших пехотных формирований Европы. Их выучка, дисциплина и стойкость ставили их выше многих наёмных армий Запада. Но именно эта элитность, привилегированность и замкнутость сословия сделали их опасными не для врагов, а для собственного государства.
Вот об этой тёмной стороне русской гвардии XVI–XVII веков историки предпочитают рассказывать куда реже, чем о красных кафтанах и бердышах.
Первые «огненные стрельцы»: как Грозный собирал свою элиту
Стрельцы появились не на пустом месте. Ещё до них на Руси были пищальники — воины, стрелявшие из ружей. Их эффективность в походах доказала: огнестрельное оружие меняет правила игры на поле боя. Иван IV, человек решительный и не склонный полагаться на ополчение, в 1550 году издаёт указ о создании постоянного стрелецкого войска. Царь не просто набрал людей — он выстроил систему.
Первых стрельцов «прибрали» из тех же пищальников и лично свободных посадских. Три тысячи человек. Шесть «приказов» (так тогда называли полки) по пятьсот в каждом. Командиров — голов, полуголов, сотников — поставили из дворян и детей боярских. Это был продуманный социальный лифт и одновременно механизм контроля: служилая знать надзирала за «приборными» людьми.
Жить стрельцам велели в отдельных слободах. Не ради изоляции, а для того, чтобы они вместе учились воинскому искусству, вместе тренировались, вместе становились единым организмом. Слободы под Москвой и в других городах превратились в военные городки, где всё — от планировки улиц до распорядка дня — работало на боеспособность.
И вот что важно: стрельцы стали первыми в истории России, кто получил единообразное обмундирование и стандартное вооружение. Казна выдавала ружья (сначала фитильные, позже — кремнёвые), бердыши, сабли. Бердыш вообще был универсальной вещью: в бою — холодное оружие, на привале — подставка для тяжёлой пищали. Коней давали не всем, но кавалерийские части среди стрельцов тоже были.
Царь вкладывался в своё новое войско по-крупному. И быстро получил отдачу.
Тактика, опередившая время
Стрельцы с самого начала показали себя не просто стрелками, а продуманной боевой единицей. Их главное преимущество перед европейскими армиями заключалось в том, что они не нуждались в прикрытии пикинёров. В Европе мушкетёр был уязвим: после выстрела перезарядить тяжёлое ружьё под атакой конницы было невозможно. Поэтому европейцы держали в строю пикинёров — копейщиков, которые прикрывали стрелков. Это снижало мобильность и требовало сложных перестроений.
У стрельцов такой проблемы не было. Бердыш служил и холодным оружием, и подставкой для ружья. В рукопашной стрелец мог отбиваться секирой не хуже, чем копейщик — пикой. Это означало, что русская пехота была самодостаточна. Один строй — и стрельба, и рукопашная.
Но настоящей инновацией стал «гуляй-город». Представьте себе передвижную крепость из деревянных щитов на колёсах или санях. Выкатывали её в поле — и за ней, как за каменной стеной, укрывались стрельцы и пушки. Сквозь бойницы вели огонь по наступающему врагу. Кочевники, привыкшие к стремительным атакам, утыкались в эту стену и гибли под залпами. Гуляй-город использовали и в обороне, и в наступлении: перекатили ближе — и веди огонь в упор.
Стойкость стрельцов была легендарной. Летописец писал, что они «к ратному делу гораздо изученные и глав своих не щадящие». Современники поражались: стрельцы умели сбивать «малых птиц на полёте» из ручных пищалей. При том что сам процесс стрельбы из фитильного ружья требовал минимум двадцати манипуляций и навыка синхронизации с товарищами по залпу.
Два-три выстрела в минуту — вот их темп. Для XVI века это была космическая скорострельность.
Дорогое удовольствие: сколько стоил один стрелец
Цари своих «преторианцев» берегли. И на то были причины. Жалованье рядовому стрельцу составляло 4–5 рублей в год серебром. Десятник получал 6 рублей, пятидесятник — 7. Командиры — куда больше: сотник мог рассчитывать на 12 рублей, а голова приказа — на все 25.
Что значили эти деньги? В XVII веке на 5 рублей можно было построить добротный деревянный дом. И это не считая дополнительных «дач» на строительство жилья, которые стрельцам выдавали отдельно.
Помимо денег, стрельцы получали хлебное жалованье: по 12 четвертей ржи и овса в год. Хлебное вино по праздникам. Сукно на пошив кафтанов — московским стрельцам ежегодно, городовым — раз в несколько лет. Вооружение, свинец и порох выдавала казна: в военное время до 1–2 фунтов пороха на человека.
Англичанин Джером Горсей, видевший стрельцов во времена Ивана Грозного, описывал их как людей «очень опрятно одетых в бархатные, разноцветные шёлковые и стамедные одежды». И добавлял: каждый полк имел свой цвет. Красные кафтаны были только у одного из московских приказов. Другие носили малиновые, жёлтые, зелёные, лазоревые.
Кстати, о цвете. Парадную форму надевали по большим праздникам. В походе же и в бою стрельцы носили полевую одежду — серую или чёрную. Так что кинематографические красные мундиры в дыму сражений — это художественный вымысел.
К привилегиям добавим главную: стрельцы имели право заниматься торговлей и ремёслами в мирное время и освобождались от налогов. Их сыновья автоматически зачислялись в стрельцы. Это была наследственная элита, закрытое сословие со своими слободами, традициями и корпоративной гордостью.
Когда гвардия становится угрозой
Но за любовь и дары царь требовал одного: безоговорочной преданности и фанатичной храбрости. Под угрозой битья батогами стрельцам запрещали пьянство, азартные игры и «б… не держали». Моральный облик служилого человека должен был быть безупречным.
И долгое время система работала. Стрельцы брали Казань (1552), приводили Астрахань «под высокую царскую руку», гремели залпами во всех войнах России второй половины XVI–XVII века. Но чем привилегированнее становилось сословие, тем опаснее делалось для власти.
Первая серьёзная трещина прошла в 1682 году. После смерти царя Фёдора Алексеевича стрельцов использовали в дворцовой борьбе. Результат: кровавый бунт, убийства бояр и командиров, фактический захват власти царевной Софьей. Стрельцы поняли: они — сила, с которой приходится считаться. И стали играть свою партию.
В 1698 году грянул второй бунт. Пётр I в тот момент был в Великом посольстве за границей. Четыре стрелецких полка поднялись, недовольные тяготами службы в Азове и на польской границе. Они двинулись на Москву с намерением посадить на трон всё ту же Софью. Мятеж подавили быстро и жестоко. Но осадок остался — и не только у Петра.
Следующие полтора года в Москве шли массовые казни. По разным данным, было казнено 1182 стрельца, ещё 601 — биты кнутом, клеймены и сосланы. Тела казнённых не убирали с площади месяцами — как предупреждение.
Но вопреки стереотипу, именно после этого бунта стрельцов не расформировали. Они продолжали воевать.
Последний бой элиты
Северная война стала для стрельцов лебединой песней. Их полки дрались под Нарвой (1700), при Эрестфере (1701), при Гуммельсгофе (1702). Самое кровавое сражение, в котором отличились стрельцы — битва при Фрауштадте (1706). Потери были чудовищными, но старые «огненные стрельцы» стояли насмерть.
И при Полтаве (1709) они тоже были. Только их не видно на парадных картинах. Потому что стрельцы входили в состав обычных пехотных полков: Ренцелева, Ямбургского, Каргопольского. Их не выделяли особо — они были просто солдатами. Очень опытными, очень стойкими и уже не имевшими прежних привилегий.
Пётр не упразднял стрелецкое войско мановением руки. Он просто прекратил набор новых стрельцов и перевёл старые кадры в полки «нового строя». Последние городовые стрельцы дослуживали где-то до 1720-х годов, а на окраинах империи — и до конца столетия.
Стрельцы никуда не исчезли. Они просто перестали быть отдельным сословием. И — что важнее — перестали быть угрозой для престола.
Неудобный вопрос
Выходит парадоксальная картина. Лучшее войско своего времени — выученное, стойкое, вооружённое по последнему слову техники, получавшее отличное жалованье и привилегии, — оказалось одновременно и самым ненадёжным элементом государственной системы. Слишком сильными, слишком замкнутыми, слишком осознающими свою власть стали эти люди.
История любит такие иронии. Царская гвардия, созданная для защиты, превратилась в главную опасность. Монархи растили элиту, а элита училась диктовать условия. И каждый раз, читая о стрелецких бунтах или о дворцовых переворотах XVIII века, хочется спросить: а могло ли быть иначе? Или привилегированное военное сословие всегда, рано или поздно, начинает играть в свою игру?
Подумайте об этом в следующий раз, когда увидите в кино красные кафтаны с бердышами.