Снимок лежал под зимними носками в жестяной коробке из-под монпансье. Яна Михайловна нашла её в апреле, когда разбирала антресоли. Коробка с облупившимися розочками на крышке простояла там, наверное, лет двадцать, не меньше.
Чёрно-белая карточка, снятая «Зенитом», немного смазана. Кисловодск, каштановая аллея. Она в белом сарафане с вышивкой по вороту. Рядом, невысокий светловолосый мужчина, смеётся. На обороте, её почерком, шариковой ручкой: «Борис. Кисловодск. Август 88».
Яна опустилась на табуретку. Держала снимок двумя руками.
Тридцать семь лет.
Август восемьдесят восьмого
В тот год путёвка досталась ей по случаю. Яна тогда работала лаборанткой на кафедре мединститута, третий месяц, ставка неполная, четыре дня в неделю. Путёвку оформили по профкому: кто-то из преподавательского состава отказался в последний момент, и за два дня до начала смены её переоформили на лаборантку.
— Езжай, раз дают, — сказала мама, укладывая в чемодан летнее платье. — Там нарзан, горный воздух. Отдохнёшь хоть немного.
Здоровье у Яны было в порядке. Ехала просто так.
Санаторий «Нарзан» стоял в начале лечебного парка. Корпус двойку, довоенный, с белыми колоннами, паркетом в холле и кадкой с фикусом у лестницы. По вечерам в холле крутили кассеты. Советская эстрада, что-то сладкое и певучее. Одна из тех песен, почему-то именно она, осталась в памяти намертво. Яна слышала её потом в девяностых по радио и всякий раз останавливалась посреди чего угодно.
Комнату она делила с Надей Сорокиной из Рязани. Медсестра, разговорчивая, добродушная. Надя бывала в Кисловодске раньше, знала, где нарзан подешевле, и сразу, в первый вечер, сказала:
— На Кольцо-гору сходи обязательно. Рубль двадцать экскурсия, а вид — на всю жизнь.
Яна записала.
Скамейка у нарзанного бассейна
Борис появился на третий день. Приехал с опозданием (перепутал дату заезда, объяснял потом с виноватым видом), место в его корпусе уже занял кто-то другой. Переселили в соседний блок. За завтраком оказался за одним столом.
Инженер-конструктор. Из Свердловска. Завод «Уралмаш», уточнил немного гордо. Светлые, почти белые волосы, варёнки, батник с расстёгнутым воротником. Смеялся легко, без особого повода. Знал наизусть Высоцкого, не «Баньку», а именно «Ноль семь» и «Песню о звёздах».
— Откуда такой репертуар? — спросила Яна.
— Отец пластинки собирал. С семьдесят второго года.
Помню как сейчас: скамейка у нарзанного бассейна, алюминиевый стакан с кисловатой водой, от которой першит в горле. Борис объяснял, как пить, маленькими глотками, не залпом. Яна не очень слушала. Смотрела, как он держит стакан, спокойно, будто делал это всю жизнь.
В том году в Кисловодске стояла жара. По-настоящему, за тридцать, асфальт плавился у гастронома возле Главных ванн. Виноград на лотках у рынка ещё зеленоватый, но уже брали. По вечерам с гор шла короткая гроза, тёплая, с запахом сырой травы и нагретого камня. Пока гроза, все сидели в холле, пили кефир из буфета (14 копеек стакан) и слушали кассетник «Электроника-302» на подоконнике.
За обедом говорили про перестройку. Кооперативы, гласность, статья в «Огоньке» про репрессии. Борис привёз с собой стопку журналов, предлагал читать. Яна взяла «Науку и жизнь», привычнее. Потом всё-таки взяла «Огонёк». Читала до ночи.
Они облазили почти весь лечебный парк за первую неделю, аллеи, нарзанные ванны, павильон у источника. Экскурсию на Кольцо-гору взяли в пятницу: пять человек с санатория, рубль двадцать, гид с флажком. Стояли у Кольца, смотрели вниз на Кисловодск, такой маленький и тихий с высоты.
— Как думаешь, мы вот так лет через тридцать будем оглядываться и говорить: вот оно и было, лучшее? — Борис смотрел не на город, а на неё.
Яна не нашлась что ответить. Сказала:
— Может.
Он засмеялся:
— Философ ты, Янка.
Никто её так не называл. Янка, и сразу будто стала другой, не лаборанткой с кафедры, не дочкой из тамбовской квартиры. Просто Янка. Человек, у которого всё ещё впереди.
Последний вечер
В последний день, перед отъездом, собрались в Надиной комнате. Кефир из буфета, пирожки с картошкой, те же пять копеек штука. Кассетник на подоконнике, та же эстрада снова. Надя смеялась над соседом из первого корпуса, тот пил нарзан литрами и жаловался, что хуже не становится.
В какой-то момент они с Борисом вышли в коридор. Просто так, тесно стало, шумно. Постояли у окна. В парке уже зажгли фонари. Пахло мокрой травой: гроза успела пройти и уйти за горы.
— Пиши мне, — сказал он.
Не «дай адрес», не «я напишу». Просто: пиши мне.
— Хорошо, — сказала Яна.
Борис продиктовал. Свердловск, улица Малышева, дом сорок семь, квартира девять. Дёмин Борис Иванович. Она записала в блокнот, карандашом, крупными буквами, чтобы не потерялось.
Их автобус уходил утром, раньше его поезда. На привокзальной площади она обернулась. Борис стоял с чемоданом в стороне от других. Смотрел.
— Ты напишешь? — спросил он.
— Да, — сказала Яна.
Автобус тронулся. За окном поплыла каштановая аллея, нарзанный павильон, белые колонны корпуса двойку.
Она не написала. Ни разу.
Тамбовский поезд
На вокзале в Тамбове её ждал Валерий. Гвоздики, три штуки, в целлофане. Они встречались полтора года, со второго курса. В октябре он сделал предложение, в ноябре расписались.
Блокнот с кисловодским адресом Яна не выбросила. Переложила в коробку с мелочами, открытки, кольцо от первых часов, фотографии. Туда же лёг и снимок в жестяной банке от монпансье.
Не то чтобы она его не любила, Валерия. Любила, конечно. Просто иначе. По-привычному, что ли. А то, в Кисловодске, было другое. Ярче, острее. Но ярче не обязательно вернее. Она так тогда думала.
Тридцать один год прожили. Валерий умер пять лет назад, тихо, во сне.
А потом она нашла снимок в коробке из-под монпансье.
Яна опять достала его из кармана фартука. Второй раз за вечер. Посмотрела на смеющееся лицо. Борис Иванович Дёмин, улица Малышева, дом сорок семь. Где он сейчас, она не знала. И не искала. Ну вот, так и вышло.
Если бы я тогда написала, что бы изменилось? А ведь могла бы. Блокнот три месяца лежал на виду, прежде чем убрала. Три месяца брала в руки и откладывала. Что-то останавливало, не страх, не совесть перед Валерием. Скорее привычка не двигаться туда, где непонятно.
Прошло тридцать семь лет, и она стоит на кухне с фотографией в руках и думает: может, дело не в том, написала или нет. А в том, что те две недели в Кисловодске она просто не перечеркнула. Они просто есть. Были и есть. Вот тогда-то всё и встало на места.
Яна поставила фотографию на трюмо. Рядом с портретом Валерия. Теперь пусть стоят.
Вы бы написали тогда, или тоже промолчали, как Янка? Яна выбрала молчание, и я её понимаю. Иногда человек знает, что вернуться нельзя, а написать письмо — это сделать вид, что можно. Я собираю истории, которые вспоминают через тридцать-сорок лет, курортные, школьные, семейные. Подпишитесь, если что-то отозвалось.