Алёна варила кофе. На кухне было тихо, только тикали часы да шипела кофеварка. Муж зашёл неслышно — он всегда так двигался, будто крался. Положил руку ей на талию, и Алёна замерла. Не от нежности. От страха.
— Ты вчера поздно вернулась, — сказал он ровным, почти ласковым голосом. Но в этом голосе не было тепла — только лёд.
— Задержалась на работе, — ответила Алёна, не оборачиваясь.
— Кто тебя провожал?
Алёна почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала: сейчас начнётся. Сейчас он будет задавать вопросы, на которые уже знает ответы. Или не знает — но проверяет. Всегда проверяет.
— Никто. Я ехала одна.
Муж молчал несколько секунд. Потом убрал руку и спокойно, буднично, как о погоде, сказал:
— Я проверил. Твоя машина приехала на парковку в 19:47. А с работы ты ушла в 18:30. Где ты была полтора часа, Алёна?
Она, наконец, обернулась. Муж стоял в дверях, скрестив руки на груди, улыбался и смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место.
— Я заезжала в магазин, — тихо сказала Алёна, хотя знала, что это не поможет.
Муж кивнул, достал телефон, что-то пролистал и повернул экраном к ней. На нём была карта, точки передвижений, время. Алёна не понимала, каким приложением он пользуется, но он всегда знал: где она была, сколько простояла в пробке, не заезжала ли куда-то не туда.
— Ни одного магазина по маршруту, — констатировал он. — Ты врёшь.
Кофе переливался через край чашки, Алёна не заметила. Она смотрела на мужа и думала: когда это началось? Когда «ты моя» превратилось в «ты ничья, кроме меня»? Когда забота стала слежкой, а любовь — тюрьмой?
— Я не… — начала она, но муж подошёл, взял тряпку и молча вытер лужу на столе. Аккуратно, не спеша. Потом поцеловал её в лоб — сухими, холодными губами.
— Завтра я приеду встречать тебя с работы. В 18:00 ты выходишь. Не задерживайся. Я не люблю ждать.
Он вышел, а Алёна осталась стоять посреди кухни. Сердце колотилось где-то в горле. Кофе остыл. Она вылила его в раковину, потому что пить уже не могла.
За окном начинался дождь.
Дождь до вечера лил как из ведра, дворники едва справлялись с потоком воды. Казалось, сама природа плакала той же безысходной, тягучей тоской, что поселилась в груди Алёны.
Алёна ехала с работы не торопясь. Ей не хотелось домой. Там за стенами квартиры, её ждала пустота, холод и молчаливое одиночество вдвоём. Муж давно уже стал чужим человеком, и каждый вечер, ложась в одну постель, Алёна с каким-то щемящим ужасом чувствовала тяжесть чужого тела рядом. Она укутывалась в одеяло так, чтобы муж даже нечаянно не дотронулся до неё — каждое его прикосновение обжигало сейчас, как прикосновение чужого. Надо было что-то с этим делать, но от этой мысли у неё внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок.
А Виктор, любовник Алёны, говорил: зачем что-то менять? В его голосе звучала такая лёгкость, почти беззаботность, от которой Алёне становилось одновременно сладко и горько. Хоть и сожалел, что встретились они поздно. Виктор был счастливчиком: у него было трое сыновей и жена-красавица. Это Алёна думала, что красавица у него жена. На самом деле она её не видела — только рисовала в воображении, мучая себя сравнениями. Ей было стыдно от того, как остро, до рези в груди, она завидовала той невидимке.
Виктор работал в том же здании, что и Алёна, только в другой организации. Он полгода ухаживал за Алёной, и каждое его приглашение на обед, каждый шаг следом с работы отдавался в её сердце трепетом надежды. Она уже тогда, сама себе не признаваясь, ждала этого тепла.
Всё решил случай. Алёна, не убедившись в безопасности, начала переходить дорогу и чуть не попала под машину. Страх на мгновение парализовал её — воздух стал ватным, ноги — чужими. Виктор отреагировал, выдернул её с дороги прямо к себе в объятия. Тогда и был первый поцелуй — жадный, спасительный, такой, от которого земля ушла из-под ног. А потом понеслось, закрутилось так, что голова шла кругом. Виктор для свиданий снял квартиру.
Там они и встречались. Алёне с Виктором было хорошо, надёжно и умиротворённо. После таких свиданий чувствовала она себя лёгкой, полной сил и тепла, словно за спиной вырастали крылья. Мечталось о совместной жизни с Виктором — невыносимо сладко и щемяще, до слёз — как они вместе будут ездить на работу, как она будет готовить ему завтраки, как они будут любить друг друга и ни о чём не жалеть. В этих мечтах растворялась боль реальности.
Но Виктор ничего менять не хотел. Он говорил, можно просто радоваться жизни и друг другу. И от этих его слов внутри Алёны всё холодело: для него это была игра, для неё — жизнь. Алёна не настаивала, она помнила про троих сыновей. Чужую жизнь ломать не хотелось — одна лишь мысль об этом вызывала глухую, ноющую вину. Но и своей теперешней жить не хотела. Хотелось перемен. Так сильно, что перехватывало дыхание.
Вот это всё в сотый раз обдумывала Алёна, осторожно ведя машину под дождём. Мысли мешались, путались, давили на виски. Она почти не видела дороги перед собой — перед глазами стояла другая жизнь, невозможная и желанная.
Вдруг её ослепили фары встречной машины, которая наполовину вылезла на полосу Алёны. Сердце ухнуло куда-то в пятки, руки судорожно вцепились в руль. Алёна вывернула руль, выезжая на обочину, но не справилась с управлением на мокром асфальте, не смогла вернуться на дорогу. Её машину понесло на ограждения. И в этот короткий миг стало невыносимо жаль себя, свою не случившуюся любовь и капли дождя, разбивающиеся о лобовое стекло, как её надежды — о жестокий асфальт.
Очнулась Алёна в больнице. Сознание возвращалось медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Первое, что она почувствовала — тупую, ноющую боль во всём теле и странную отрешённость, будто всё происходило не с ней. У кровати сидел муж, поправляя одеяло. От его присутствия по спине пробежал холодок, смешанный с тупой обидой: почему он, а не Виктор? Почему не тот, чьи руки она ждала?
— Ничего, ничего. Мы справимся, — голос мужа звучал ровно, почти ласково, но Алёна вдруг ощутила, как внутри у неё всё сжимается от этого спокойствия. — Врач сказал, травмы не тяжёлые. Полежишь в больнице, вылечат сотрясение мозга и выпишут, а ссадины и раны дома залечим. Я тебя никому не отдам, мы будем жить долго и счастливо.
Слова лились легко, гладко. Но что-то в них было не так. Что-то резало слух, царапало душу. Муж говорил спокойным, ровным голосом, а глаза его были пусты — две мёртвые, ничего не выражающие бездны. Взгляд его всё время ускользал от Алёны, скользил мимо, в стену, в окно, куда угодно, только не в её глаза. И это было страшно. По-настоящему первобытно страшно. Сердце забилось где-то в горле, но она промолчала.
Прошло два месяца. Алёна поправилась — тело зажило, синяки сошли. Но где-то глубоко внутри осталась незаживающая, ноющая рана тревоги. Водителя, который стал причиной аварии, так и не нашли. Это известие Алёна переваривала с горьким осадком: как так? Человек едва не убил её и исчез, словно его и не было. Словно кто-то замёл следы.
Виктор куда-то пропал. Телефон его был заблокирован — механический, бездушный голос оператора каждый раз отдавался ледяной пощёчиной. С работы уволился. Будто его вырезали из жизни ножницами — раз, и нет человека. Алёна чувствовала, как внутри нарастает глухая паника, смешанная с непонятной, липкой тоской. Не могла поверить, что он просто исчез. Что их любовь — всё то тепло, нежность, обещания — рассыпалось в прах без единого прощай.
И тогда она решилась. Ей нужно было увидеть ту квартиру — место, где она была счастлива. Последний раз прикоснуться к памяти, которая ещё не успела остыть.
Квартира была пуста, только гулкая, давящая тишина и пыльный воздух. На столе лежала записка. Сердце Алёны выстукивало тревожную дробь. Она взяла записку в руки — бумага показалась ледяной. Пальцы задрожали мелкой дрожью, в записке размашистым, до боли знакомым почерком мужа было написано: «Ещё раз хочешь испытать судьбу?»
Она узнала этот почерк раньше, чем дочитала до конца. Квартира вдруг стала тесной, как гроб. «Что теперь с этим делать?» — спросила она вслух. Тишина не ответила.
Что теперь с этим знанием делать? Слишком тяжело — дышать нечем, грудь давит. Слишком страшно — даже пошевелиться. Слишком страшно испытывать судьбу во второй раз. Потому что следующий может оказаться последней.