— Ты, Мариночка, лицо-то в полотенце не прячь. Всё равно всё видно, и обижайся не на меня, а на время.
Света отпила чай так, будто кипяток был прохладным компотом, не морщась. Лоб гладкий. Щёки гладкие. Даже возле глаз ни одной живой складки, хотя смех у неё в голосе был, как наждак по стеклу.
Я машинально дотронулась до виска. Там к вечеру всегда собирались две упрямые полоски.
— Ты всё в библиотеке своей? — спросила она. —
Ну да. Книги стареют красиво, а вот люди не все так умеют.
Сказала и поставила чашку на блюдце без звона. Даже это у неё вышло слишком правильно. А у меня ложка в стакане с лимоном стукнула так громко, что девушка за соседним столом оглянулась.
Мы не виделись лет семь. Я думала, встретимся, попьём чай и посмеёмся про школу. А получила не изменившуюся Свету. Только раньше она смеялась ртом, а теперь одним голосом.
— Тебе бы к моему специалисту, — сказала она.
— Он чудеса делает, было бы желание. И деньги.
Потом наклонилась ко мне через стол.
— Не обижайся, я ж по-доброму. Просто вижу, ты себя совсем запустила.
В школе она так же шепнула мне на выпускном: «Платье у тебя скромное, зато лицо честное». Я тогда ночь проплакала. И вот прошло почти сорок лет, а рука опять сама полезла к щеке, будто надо что-то срочно поправить.
Света сунула мне в сумку глянцевый буклет.
— На, почитай. У них сейчас акция на комплекс. Лицо, шея, и руки. Снова человеком себя почувствуешь.
Человеком, вот как.
Когда мы вышли на Трёхсвятскую, мокрый ветер полез под воротник. Света села в чёрную машину, помахала двумя пальцами и не улыбнулась. Точнее, хотела. Но левый уголок рта у неё остался на месте.
И я это заметила.
Буклет на клеёнке
Дома пахло жареной картошкой и клеем. Мы с Юркой уже вторую неделю собирались переклеить угол у окна на кухне.
Юрка выглянул из комнаты:
— Ну что, встреча выпускников без выпускников прошла?
Я молча поставила чайник. Сумку положила на табурет и буклет выскользнул на клеёнку.
Юрка взял его, полистал.
— Ого, дорогое удовольствие. Это та Светка посоветовала? Которая в школе косы лаком заливала?
— Та самая.
— Слушай, а ничего выглядит. Как девочка. Может, и тебе сходить? Ремонт подождёт месяц, деньги бы нашли.
Сказал и опять уткнулся в буклет. Как будто про новый смеситель заговорил. Я вытерла ладонь о фартук.
— Кухня может подождать, а я должна срочно стать как Света?
Он сразу поднял ладони.
— Да брось, я же пошутил.
Слово сказано и назад его не затолкаешь. Вы же знаете, как это бывает.
Я села, раскрыла буклет, там всё было гладкое: лбы, шеи, улыбки, даже шрифт без единой запинки. Цены я сначала не поняла. Потом поняла. Половина наших отложенных денег. Полремонта. Мои новые очки. И ещё сверху.
Юрка покашлял.
— Марин, ну не смотри так. Я правда глупость ляпнул.
— Ладно.
Но буклет не закрыла.
Ночью не спалось. Я лежала и смотрела в тёмное окно, где отражалась моя собственная голова на подушке. Обычная. Лицо с морщинами. Волосы, которые утром торчат, а к вечеру падают. И думала о Свете и её гладком лице. О том, как она даже кипяток пила, не морщась.
Утром я сама ей позвонила.
— Свет, я твой буклет посмотрела.
— Ну?
— Хочу расспросить.
Она помолчала секунду, потом довольная выдохнула:
— Приезжай. Посмотришь, как люди живут.
Дом, где тихо
До Первомайского автобус шёл сорок минут. Потом ещё десять пешком вдоль одинаковых заборов. Я шла и считала. Девяносто три тысячи на книжке. Если снять почти всё, если летом не поехать никуда, если на кухне ещё год потерпеть...
Вот о чём я думала. Не о достоинстве и свободе. О том, как бы и мне стать чуть ровнее, моложе и приятнее для чужого глаза.
Дом у Светы оказался большой и светлый, но какой-то немой. Как выставочный. Ни кошки, ни детской куртки. Только большие вазы, гладкий пол и такая тишина, будто её тоже купили.
Дверь открыла Света. На ней был кремовый костюм, а лицо стало ещё ровнее, чем вчера.
— Заходи. Только не смеши меня.
— Почему?
— Специалист запретил "мимику" на неделю.
Сказала она это так спокойно, будто ей запретили огурцы.
Я сняла кроссовки и поставила их ровненько у коврика. В таком доме иначе и не поставишь.
Света провела меня в гостиную.
— Хочешь кофе?
— Хочу.
— А я не пью. Зубы красятся.
Она села на край дивана. Спина прямая, ладони на коленях. Живая женщина так не сидит у себя дома.
И тут у меня мелькнула глупая мысль. Если я сейчас соглашусь на всё это, если влезу в долги и переделаю лицо, Юрка снова будет смотреть на меня так, как когда-то после свадьбы? Или привыкнет за неделю?
Но самое неприятное было впереди.
Ложка на миллиметр
К ужину спустился Игорь. Высокий и тяжёлый, в мягком свитере и с такими часами, что у нас за них полкухни можно сделать.
— А, одноклассница, — сказал он.
— Свет, ты бы хоть предупредила, что гости. У тебя сегодня угол рта опять тянет.
Я не сразу поняла, о чём он. А Света замерла ещё сильнее.
— Я стараюсь, — сказала она.
— Плохо стараешься.
Вот так. За тарелкой с рыбой - буднично.
Игорь сел , налил себе воды и начал рассказывать, как трудно сейчас держать уровень. Дом, машина, поездки и внешний вид жены. Слово «жены» он произнёс так, будто это часть интерьера.
Света вынесла десерт. Маленькие пирожные на белых тарелках.
— Тебе нельзя сладкое, — бросил Игорь.
— Это гостям.
— Сама только не ешь.
Она всё равно взяла десертную ложку. И я уставилась на эту ложку, будь она неладна. Света подцепила крошечный кусочек, приоткрыла рот чуть-чуть и завела ложку так осторожно, словно не пирожное ела, а нитку в иголку вставляла.
Игорь усмехнулся:
— Видишь, Марина? Дисциплина. Поэтому и результат.
Я кивнула. А сама подумала: нет тут результата, тут караул.
Света не смеялась над его шутками и не спорила. Сидела гладкая, дорогая, чужая сама себе. И если в кафе я ей позавидовала, то за этим столом у меня внутренние фигурки встали на место. Когда вдруг понимаешь: не туда смотрела.
Потом Света встала:
— Марин, пойдём, покажу тебе крем.
И пошла так быстро, будто боялась передумать.
Зеркало и чеки
Ванная у неё была размером с нашу спальню. Белая раковина, мраморная полка и баночки в ряд. И возле зеркала, под золотой картой лежали чеки.
Света закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и зашептала:
— Я даже зевнуть не могу.
Я моргнула.
— В каком смысле?
— В прямом. Ночью хочется перевернуться на бок, а нельзя. Смеяться нельзя. Щуриться нельзя. Солёное нельзя. И на солнце долго нельзя. Он потом подходит к лицу и смотрит, где что поехало.
Она сказала «он», и этого хватило.
— Свет...
— Ты думаешь, я счастливая? Да я у зеркала стою, как вахтёрша у проходной. Утром он спрашивает не как я спала, а ровно ли всё осталось. Видишь эти чеки? Это не про красоту. Это про повод напомнить, сколько в меня вложили.
Она ткнула пальцем в бумажки.
— Марин, я даже внуку нормально не могу улыбнуться. Он ко мне тянется, а я боюсь морщинки.
Голос у неё был пустой, как пакет после праздника.
— А уйти?
Света коротко хмыкнула.
— Куда? У меня своей работы два года как нет. Все думают, что я в шоколаде. А я днём сижу, ем по часам и жду, в каком настроении он вернётся.
За дверью звякнула чашка.
Света мгновенно выпрямилась.
— Пошли. А то ещё подумает, что я жалуюсь.
И вот тогда я вспомнила как за столом краем глаза видела телефон Игоря, который он отворачивал от Светы. Экран мигнул. На нём высветилось: «Лера. Тебе такой овал тоже пойдёт».
Я ничего не сказала. Только посмотрела на Свету.
Цена гладкой жизни
На кухне Игорь стоял у окна и листал что-то в телефоне.
— Свет, принеси ещё воды, — сказал он, даже не обернувшись.
Когда она вышла, он кивнул мне на стул.
— Садитесь, Марина, поговорим как взрослые люди.
Я не села.
— Я постою.
— Ваше дело. Смотрите, Света слабая. Ей нужен контроль. Диета, режим и процедуры. А вам, как я вижу, деньги не лишние.
Он сказал это спокойно. Почти ласково. От этого стало гаже.
— К чему вы клоните?
— Я могу оплатить вам тот же комплекс. Полностью. Будете выглядеть не хуже. А от вас нужна мелочь. Иногда заглянуть, проверить, не сорвалась ли Света на хлеб, на сладкое, на её срывы. Ну и ко мне иногда заглядывать.
— Что?
— Ну, вы поняли.
Тут меня будто щёлкнуло.
— Не поняла.
Он поднял глаза. Тяжёлые, ленивые.
— Не надо пафоса. Женщины любят, когда в них вкладываются.
— Не все.
Я взяла со стола буклет, который он, видимо, уже заранее приготовил и свернула.
В этот момент в дверях появилась Света с графином. И я, сама не ожидая от себя, сказала:
— Свет, у него там в телефоне Лера. И ей он тоже собирается делать такой овал.
Тишина. Только вода в графине качнулась.
Игорь выпрямился:
— Марина, вы сейчас уйдёте.
— Уже ухожу.
Света посмотрела сначала на него, потом на меня. И на своё отражение в чёрном стекле духовки.
— Телефон покажи, — сказала она тихо.
Игорь усмехнулся.
— Ещё чего.
А Света вдруг поставила графин на стол так резко, что он звякнул.
— Покажи.
И я увидела впервые за весь день, как у неё на лбу появилась маленькая живая складка.
Морщины от смеха
Поздно вечером Юрка встретил меня в прихожей в носках и с виноватым лицом.
— Ты где так долго? Я уже хотел ехать искать.
Я села на пуфик и вдруг рассмеялась. Громко и не красиво. По-настоящему.
— Марин?
— Юр, если я когда-нибудь скажу, что хочу гладкое лицо любой ценой, ты лучше новый линолеум купи.
Он ничего не понял, конечно. Сел рядом. Я рассказала всё. Про ложку и чеки. Про «угол рта». Про Леру.
Юрка долго молчал. Потом стукнул пальцем по буклету.
— Я сглупил.
— Есть немного.
— Прости.
И это было нормально без фокусов. Просто прости.
Утром в домофон позвонили. На часах было 09:10.
На площадке стояла Света. Без укладки, волосы собраны в хвост. На лице ни грамма того фарфора, которым она вчера сверкала. Под глазами тени, а в руке спортивная сумка.
— Можно к тебе на чай? — спросила она.
— Только не смотри так. Я лицо больше не берегу.
Вот как повернулось.
Мы сидели на кухне, где угол у окна всё ещё просил клея, и пили чай с простым печеньем. Света держала чашку двумя руками и даже морщилась от горячего.
— Я сняла квартиру на месяц, — сказала она.
— И позвонила бывшей хозяйке салона. Возьмёт меня администратором. Сначала на полставки. А дальше видно будет.
Потом она вдруг потянулась к форточке и сама открыла её настежь.
— Представляешь, вчера я бы не решилась, — сказала она.
— Ветер в лицо, волосы дыбом. И ничего - живая.
С улицы потянуло мокрой землёй и сиренью. Света закрыла глаза на секунду, сморщила нос и тихо фыркнула, будто заново училась дышать без разрешения.
Юрка молча поставил перед нами тарелку с бутербродами и ушёл в комнату.
Я взяла буклет. Разорвала пополам, потом ещё раз.
— Зря рвёшь, — сказала Света и вдруг улыбнулась широко и неровно.
— Бумага хорошая.
Мы обе засмеялись. И у неё возле глаз пошли складки. Тёплые.
Через месяц Света сняла маленькую квартиру рядом с работой, снова стала красить губы как хотела и есть пирожные нормальной вилкой. Игорь, как я потом услышала, остался в своём тихом доме с часами, графином и очень гладкими стенами.
А мы с Юркой всё же переклеили угол на кухне. И новый линолеум выбрали. Светлый, в мелкую клетку.
Я буду стареть живой. С морщинами от смеха, от злости и от прищура на солнце. Со своим лицом.
А вы бы согласились на гладкое лицо, если за каждую улыбку пришлось бы отчитываться?
В нашем кругу такие вещи важно не глотать молча, а проговаривать. Я здесь каждый день и ещё не раз расскажу историю, после которой захочется поспорить. Подписывайтесь.