Поезд Москва — Кисловодск отходил в 21:48. В 21:30 я стояла на Павелецком с двумя сумками и думала, как сказать бабушке, что я не еду.
Сумки были не мои. Одна — её, с махровым халатом, тапочками и коробкой «Кардиомагнила». Вторая — моя, для виду. Чтобы тётя Галя на проводах не заподозрила.
Тётя Галя стояла рядом, в норковой шапке не по погоде. Конец мая, плюс восемнадцать. И в десятый раз повторяла:
— Лен, ты же понимаешь, мне нельзя. У меня Сонечка экзамены сдаёт, я нервничаю, давление.
— Понимаю.
— И Маринка не может, у неё ремонт.
— Понимаю.
— А ты же одинокая, Лен. Тебе же всё равно, где быть. Что в Москве куковать, что там на воздухе.
Вот это «куковать» я ей запомнила. Записала куда-то под ребро, рядом с другими её фразочками за тридцать лет.
Мне сорок семь. Дочь живёт в Питере, звонит по воскресеньям. Я работаю бухгалтером, однушка в Кузьминках, ипотеку добила два года назад. Одинокая — да. Куковать — это уже её слово.
— Бабуль, давай я хоть чемодан занесу.
— Сама, Леночка, сама, — сказала бабушка и покатила свой маленький чемоданчик на колёсиках к восьмому вагону.
Восемьдесят девять лет. Платочек серый в мелкий цветочек, плащ ещё, кажется, советский, ботики на низком ходу. Метр пятьдесят два. Со спины — ребёнок в плаще взрослого.
Тётя Галя суетилась:
— Мам, осторожно, ступенька. Лена, держи её под локоть!
Бабушка повернулась, посмотрела на меня поверх очков и едва заметно качнула головой. Не надо.
Я отступила.
Она поднялась в вагон сама. Медленно, по одной ступеньке, держась за поручень обеими руками. Чемодан проводница подхватила сверху. Тётя Галя крестилась внизу, как будто бабушка на Эверест полезла.
— Ну всё, Галь, не задерживайся, — сказала я. — У тебя же Сонечка.
— Да, да. Лен, ты там за ней смотри. Таблетки в восемь и в восемь. И воду фильтрованную, не из крана.
— Угу.
Тётя Галя чмокнула воздух у моего уха и пошла к выходу. Я поднялась в тамбур.
Купе номер три. Бабушка уже сидела у окна. Маленькая, аккуратная, чемодан под полкой, плащ на крючке. На столике — бутылка воды и яблоко. Напротив храпел дядька в спортивках.
— Бабуль, я… — начала я.
Она протянула руку. Сухая, в пигментных пятнах, с обручальным кольцом, которое не снималось с пальца лет двадцать. Взяла мою.
— Леночка. Я знаю, что они тебя записали провожатой. И знаю, что ты не едешь. Я этого и хотела.
Я моргнула.
— Чего?
— Сядь. У нас семь минут.
Я села на нижнюю полку напротив. Дядька всхрапнул и перевернулся к стене.
— Ты думаешь, я не понимаю, как они меня делят? — сказала бабушка тихо, почти весело. — Я их тридцать лет вожу за нос. Они думают, я уже не соображаю. А я просто устала с ними бороться. Проще кивнуть.
— Бабуль…
— В санатории у меня Тамара. Подруга с медучилища, мы с ней в шестьдесят втором году вместе на практику ездили. Она там массажистом. Сорок лет не виделись.
— Сорок лет?
— Переписывались открытками, потом и открытки кончились. А в марте её племянница меня нашла через одноклассников. Сказала — Тамара в Кисловодске, в этом самом санатории. Я Гале и говорю — путёвку хочу. А Галя сразу: мам, ты что, одна не доедешь. Ну и завертелось.
— Ты сама всё это придумала?
— Сама, Леночка. И провожатую тоже. Я знала, что они тебя выберут. Ты единственная, кого можно припахать. И единственная, кто не поедет, если я попрошу не ехать.
Она улыбнулась. И я увидела её настоящую. Не ту бабушку-божий-одуванчик, которую тётя Галя выводила к гостям на Новый год. А ту, что сорок лет проработала старшей медсестрой в кардиологии и одна поднимала двух дочерей после того, как дед умер в семьдесят восьмом.
— Поезжай домой. И не приезжай. Я тебе сама напишу.
— Ты не умеешь писать в телефоне.
— Тамара научит. У неё внук айтишник.
Проводница прошла по коридору: «Провожающие, выходим». Я наклонилась, поцеловала бабушку в щёку — она пахла «Красной Москвой» и валокордином — и засмеялась прямо там, в купе. И заплакала. И снова засмеялась.
— Иди, Леночка, иди. И позвони матери. Она сегодня плохо спала.
Я вышла на перрон. Поезд тронулся в 21:48, минута в минуту. Я махала, пока восьмой вагон не уплыл за поворот. Потом купила в автомате стакан кофе за сто двадцать рублей и пошла к метро.
Мама. Про маму надо отдельно.
Январь. Двадцать третьего числа, в среду, в половине одиннадцатого вечера, у меня на кухне сидела тётя Галя.
— Лен, ну ты же понимаешь, я сейчас никак. У меня Сонечка на платном, по сто двадцать в семестр. Маринка в ипотеке. А ты одна, тебе проще.
Маме семьдесят три. Перелом шейки бедра. Операция по эндопротезированию — двести восемьдесят тысяч. Плюс реабилитация, плюс сиделка на первый месяц.
— Галь, мама — она и твоя мать тоже.
— Лена, не передёргивай. Я её к себе заберу после больницы. Только вот деньгами сейчас — никак.
— Я возьму кредит, — сказала я. — Триста тысяч на два года. Платёж — пятнадцать тысяч в месяц. Делим на троих — по пять тысяч. С тебя пять, с Маринки пять, с меня пять.
— Лен, я не могу обещать. Давай ты пока возьми, а мы как сможем — будем подкидывать.
— Письменно?
— Лен, мы же сёстры. Какое письменно.
Я взяла кредит. Триста тысяч под двадцать один процент. Ни тётя Галя, ни Маринка не подкинули ни рубля.
Когда я в марте напомнила, тётя Галя сказала:
— Лен, ну я же её к себе забрала. Я её мою, кормлю, памперсы. Это разве не вклад?
Мама прожила у тёти Гали ровно шесть недель. Потом тётя Галя привезла её ко мне «на недельку, отдохнуть». И эта неделька длится уже четвёртый месяц. Кредит плачу одна. Осталось двадцать один платёж.
Бабушка обо всём этом знала. Бабушка вообще знала больше, чем показывала.
Домой я приехала в начале двенадцатого. Мама не спала, смотрела телевизор. Я ей кровать поставила у окна, сама на диване в той же комнате — однушка.
— Посадила?
— Посадила.
— Не поехала, значит.
— Не поехала.
Мама помолчала, переключая каналы.
— Правильно сделала. Галка совсем оборзела.
Я обернулась. Мама смотрела в телевизор, но уголок рта у неё дёрнулся.
— Ты знала?
— Лен, я её на сорок лет старше. Конечно, знала. И мать тоже знала, что ты не поедешь. Мы с ней по телефону вчера обсудили.
Я села на пол прямо у её кровати.
— Мам, а почему вы мне не сказали?
— А ты бы поверила? Ты привыкла, что бабушка — божий одуванчик. И что я — обуза. А мы с ней, между прочим, две взрослые тётки.
Я засмеялась. Мама тоже. Так мы и сидели — она на кровати с пультом, я на полу, в пол-двенадцатого ночи, на восьмом этаже в Кузьминках.
В час ночи пришло сообщение в максе. От незнакомого номера.
«Лена это бабушка. Тамара мне поставила приложение. Доехала. Целую».
Без точек, без запятых. Я ответила:
«Целую, бабуль. Спокойной ночи».
«Спокойной. Завтра напишу как тут».
И написала. И послезавтра, и потом каждый день.
Первая неделя — короткие сообщения. Бабушка осваивалась.
«Тамара постарела. Я тоже. Смеёмся».
«Кормят как в санатории 70х годов. Каша геркулес. Творог. Я довольна».
«Тут есть мужчина 79 лет из Воронежа. Зовут Пётр Ильич. Как Чайковский. Играет в шахматы».
«Леночка а что такое стикер».
Я отправила ей стикер с котом, который машет лапой. Она ответила:
«Поняла. Красивый».
На шестой день пришло длинное.
«Леночка я тебе должна сказать. Квартиру мою на Шаболовке Галя сдаёт уже три года. По шестьдесят тысяч в месяц. Деньги забирает себе, мне говорит что квартира пустая».
Я перечитала.
«Бабуль, ты уверена?»
«Уверена. Соседка моя Зинаида звонит мне на стационарный. Ты не знала что у меня есть стационарный, я его специально оставила. Зинаида видит жильцов каждый день».
Я стала считать на калькуляторе телефона. Шестьдесят тысяч в месяц. Тридцать шесть месяцев. Два миллиона сто шестьдесят тысяч.
Считала три раза, как будто могла насчитать другую цифру.
Через минуту пришло ещё одно.
«И пенсия моя. Я тебе помнишь подписала Гале доверенность когда после инфаркта лежала в 19м году. Она мне приносит по пятнадцать тысяч в месяц. А пенсия у меня тридцать две. Семнадцать в месяц забирает».
«Бабуль, это надо отзывать».
«Я знаю. Я и хочу. Поэтому и уехала. Чтобы вернуться и всё переделать. Тамара мне поможет с нотариусом тут. Чтобы Галя не успела дёрнуться».
Я пошла на балкон. Курить я бросила восемь лет назад, но в эту минуту очень захотелось. Вместо сигареты выпила воды из-под крана.
Утром я набрала тётю Галю.
— Галь, ты квартиру бабушки сдаёшь?
Пауза.
— Лен, ты с чего взяла?
— Соседка сказала.
— Какая соседка? Зинаида? Она же выжила из ума.
— Зинаиде семьдесят шесть, и она работает вахтёром в школе. Галь, сдаёшь или нет?
— Лен, ну сдаю. И что? Я её мать. Я за ней смотрю. Я её к врачам вожу, продукты ношу. Эти деньги — компенсация за мой труд. Ты-то что, не понимаешь?
— А пенсию зачем забираешь?
— Я не забираю, я ей оставляю на жизнь, остальное на её же лекарства. Лен, ты не лезь. Ты мать вон четыре месяца у себя держишь и думаешь, что это подвиг? Я бабушку десять лет тащу.
Вот эта её фраза — «я бабушку тащу» — она тоже села куда-то под ребро.
— Галь, бабушка отзывает доверенность.
Снова пауза. Длиннее.
— Это она тебе сказала?
— Сказала.
— Лена, ты идиотка. Ты понимаешь, что она в маразме? Что её любой обработает? Тамара эта, массажистка из санатория — она ей сейчас в уши надует, и бабушка всё перепишет.
— Галь, бабушка не в маразме. Она в маразме была у тебя в голове, потому что тебе так удобнее.
Я положила трубку. Руки не дрожали — это в книжках они дрожат. У меня просто стало очень тихо в голове, как после взрыва.
Через два дня ко мне без звонка приехала Маринка. Двоюродная сестра, тёти-Галина дочь, тридцать восемь лет, ремонт в трёшке в Бутово.
— Лен, ты что творишь.
— Чай будешь?
— Не буду. Лен, ты бабушку настраиваешь против матери.
— Марин, я бабушку второй год не видела до вокзала. Она у вас живёт, не у меня.
— Вот именно. А ты сейчас лезешь и рушишь.
— Марин, твоя мама три года сдаёт бабушкину квартиру. Это два миллиона. Половину пенсии забирает. Кредит за бабушку Зою — мою маму, твою тётю — я плачу одна.
Маринка села на табуретку.
— Лен, а ты докажешь?
— Что докажу?
— Ну вот это всё. Деньги-то наличными, договора нет.
— Жильцы есть. Соседка есть. Мама твоя сама мне по телефону подтвердила, я разговор записала.
Маринка посмотрела на меня внимательно. У неё были глаза тёти Гали — серо-зелёные, чуть навыкате.
— Лен, ты что, в суд собралась?
— Я никуда не собралась. Бабушка собралась. Она взрослый дееспособный человек, ей восемьдесят три, она всё помнит и всё считает.
— Лен, ну будь человеком. Мама же на эти деньги Сонечку учит.
И вот тут я задумалась. Сонечке девятнадцать. Учится на дизайнера, сто двадцать тысяч в семестр. В год — двести сорок. Бабушкина квартира приносит семьсот двадцать в год. Ещё двести с пенсии. Итого больше девятисот.
На обучение Сонечки уходит двести сорок. Куда деваются остальные шестьсот шестьдесят?
Я этот вопрос Маринке не задала. Не потому что пожалела. Устала.
— Марин, иди домой. Я бабушке мешать не буду и помогать не буду. Это её жизнь.
— Ты её к себе заберёшь, да?
— Не знаю. Если она захочет.
— Лен, у тебя однушка. И тётя Зоя у тебя.
— Это моё дело.
Маринка ушла. На лестничной клетке столкнулась с моей соседкой с пятого этажа — Валентиной Сергеевной.
На следующий день я выносила мусор, и Валентина Сергеевна меня поймала у бака.
— Леночка, а это правда, что ты бабушку родную из дома хочешь забрать?
— Здравствуйте. Кто вам сказал?
— Да девочка ваша вчера, племянница. Плакала на лестнице, я ей водички вынесла. Говорит — Лена нашу бабушку настраивает, у неё корысть, квартиру хочет.
Я поставила пакет на асфальт.
— Валентина Сергеевна, у бабушки квартира на Шаболовке. Я в Кузьминках. Какая мне корысть.
— Лен, ну не мне ж судить. Только знаешь, как со стороны это выглядит? Мать у тебя живёт, ты с ней мучаешься. И бабушку теперь к себе. Все скажут — вон, Лена всех собрала, чтобы потом всё себе. Я не говорю, что так. Я говорю — скажут.
— Кто скажет?
— Да все. Во дворе. На работе у тебя. В семье вашей. Ты, Лен, не обижайся, но одинокие женщины — они как магнит для разговоров. Ты бы поосторожнее.
Я подняла пакет, кинула в бак, вытерла руку о джинсы.
— Спасибо за заботу. Я подумаю.
— Подумай, Леночка. Я ж по-доброму.
Она ушла, переваливаясь, в галошах поверх тапочек.
Я постояла у бака минуту. С Маринкой было проще — у неё интерес. А Валентина Сергеевна — никто. Соседка. И она уже знает, как это будет выглядеть. И что бы я ни делала — буду той самой Леной, которая «всех собрала».
Бабушка вернулась двадцать восьмого июня. Я её встречала на том же Павелецком, в том же восьмом вагоне.
Она вышла сама. В том же платочке, с тем же чемоданчиком. За месяц похудела килограмма на три и помолодела лет на десять.
— Леночка.
— Бабуль.
Мы обнялись. От неё пахло уже не только «Красной Москвой», но и каким-то новым кремом. Тамара, наверное, дала.
— Доверенность отозвала ещё двадцатого. Галя узнала вчера, звонит каждые полчаса. Я не беру.
— Куда едем, бабуль?
— К тебе. Если возьмёшь.
— Возьму.
— Лен, я ненадолго. Месяц. Потом разберёмся с квартирой, и я обратно к себе. Мне с тобой — спокойно. И Зою я давно не видела толком, всё через Галю. Сёстры, а не виделись полгода. Это что такое.
Мы поехали на такси. Пятьсот двадцать рублей, я заплатила картой.
Бабушка смотрела в окно на пробку на Третьем кольце:
— Тамара передаёт привет. Её внук айтишник, я его теперь по видео вижу. Симпатичный мальчик, тридцать лет, из Краснодара.
— Бабуль, ты что, меня сватаешь?
— Я тебя ни с кем не сватаю. Я тебе про мальчика рассказываю. Хочешь — слушай, не хочешь — не слушай.
Я засмеялась.
Дома мама ждала нас на ходунках у двери. Они с бабушкой обнялись — мать и дочь, семьдесят три и восемьдесят девять, обе ниже меня, обе в халатах, обе сразу заплакали и сразу начали ругаться, кто как выглядит.
— Зойка, ты ж совсем себя запустила.
— Мам, у меня бедро, ты забыла?
— Бедро у тебя. Голова у тебя на месте? Расчёску возьми.
Я пошла на кухню ставить чайник.
В однушке тридцать два метра. Кровать мамина у окна, диван мой. Теперь надо где-то ставить раскладушку для бабушки. Поставлю на кухне. Сама на кухне спать буду. Тесно. Неудобно. На месяц переживём, а там бабушка вернётся к себе, как сказала.
В кармане завибрировал телефон. Тётя Галя. Я сбросила.
Через минуту — макс. Сообщение от бабушки, хотя она в трёх метрах от меня, в коридоре:
«Леночка спасибо что ты не приехала ко мне в санаторий».
Я ответила:
«Бабуль, спасибо что ты не приехала ко мне раньше».
Она прочитала, вышла на кухню, посмотрела на меня поверх очков и кивнула. Как тогда на перроне. Не надо.
Чайник засвистел.
За окном моросило — конец июня, после жары, пахло мокрым гравием и чьим-то шашлыком с балкона. Мама в комнате включила телевизор. Бабушка села за стол и достала из сумочки коробку «Кардиомагнила».
Мы все трое поместились на этой кухне. Ненадолго. Но поместились.