— Осторожно, горячо… — прошептала Катя, склоняясь над столом с тяжёлой керамической кастрюлей в руках.
Пар от жаркого ударил в лицо, и в этот самый миг кухня поплыла. Стены сместились, свет лампы расплылся в мутное пятно, а пол словно качнулся под ногами. Она вцепилась пальцами в край столешницы, едва успев поставить кастрюлю.
Тамара Сергеевна, сидевшая напротив, медленно подняла глаза, скользнула взглядом по столу и брезгливо поджала губы.
— Ну и хозяйка… — обронила она холодно, разглаживая салфетку. — Даже нормально ужин организовать не может. Картошка пересолена, наверное, как всегда.
Катя хотела ответить свекрови, но язык не слушался. Она посмотрела на мужа, ища поддержки. Максим только раздражённо вздохнул, отвёл глаза и потянулся за хлебом.
— Кать, ну что ты опять? Стоишь как неживая. Вечно всё драматизируешь.
Живот тянуло вниз тупой, тяжёлой болью. А они даже не заметили.
***
День начинался обычно. Катя сидела на кухне с чашкой чая, привалившись к подушке, — двадцать восьмая неделя давала о себе знать каждое утро. Тошнота, тяжесть, ноющая поясница. Врач велел больше лежать.
В обед позвонил Максим.
— Слушай, я тут что подумал… Вечером мама с папой заедут. И Светка с ними. Давно у нас не были. Приготовь что-нибудь, ладно?
Катя прижала телефон к уху сильнее, будто не расслышала.
— Максим… я сегодня совсем никакая. С утра голова кружится, давление прыгает. Может, в выходные?
— Ну Кать, ну что ты, — он хмыкнул в трубку. — Беременность — это же не болезнь. Мама троих родила и работала до последнего. А ты прям как фарфоровая. Ну сделай салат, картошку запеки — делов-то.
Она молчала. В горле застрял комок — противный, знакомый за три года этого брака. Она вспомнила первый их совместный праздник, когда свекровь, не поздоровавшись, прошла на кухню и переставила её тарелки «по-человечески». Вспомнила, как Светлана за столом громко удивлялась, что брат «нашёл такую простую». Вспомнила, как тогда тоже молчала, улыбалась, подливала чай — лишь бы понравиться, лишь бы Максим потом сказал: «Молодец, мама тобой довольна».
— Кать, ну ты слышишь? — голос мужа стал жёстче. — Чего молчишь?
— Слышу, — выдавила она. — Хорошо. Приготовлю.
— Вот и умница. Я в восемь буду.
Гудки. Катя положила телефон на стол и долго смотрела на холодильник, будто там был ответ. Потом тяжело поднялась, опираясь рукой о спину, и пошла доставать мясо. Руки дрожали. «Ничего, — уговаривала она себя. — Справлюсь. Один вечер. Главное — без скандала».
***
К пяти часам кухня накатила усталость. Запах жареного лука душил, от пара над сковородой кружилась голова. Катя опёрлась обеими руками о плиту, закрыла глаза и медленно вдохнула.
— Ну ещё немножко, — прошептала она себе. — Салат осталось… и пирог поставить.
Спина ныла так, будто в поясницу вкрутили горячий гвоздь. Малыш внутри толкнулся — тревожно, требовательно, и она машинально погладила живот.
— Тише, маленький. Тише. Сейчас сядем.
Но не садилась. Резала огурцы, и нож выскальзывал из влажных пальцев. На секунду перед глазами поплыли чёрные точки, и она схватилась за стул.
«Зачем я это делаю?» — мысль пришла так ясно, что Катя замерла.
Не потому, что хотела. Не потому, что любила готовить для гостей. А потому что боялась. Боялась этого взгляда свекрови — поверх очков, оценивающего. Боялась, что Светлана опять закатит глаза. Боялась, что Максим вечером скажет: «Ну вот, опять ты маму расстроила».
Внутри что-то тихо треснуло. Не громко, не больно — просто щёлкнуло, как сломанная веточка.
— А меня кто пожалеет? — спросила она вслух у пустой кухни.
Никто не ответил. Холодильник гудел, духовка тикала, за окном шёл серый дождь. Она стояла посреди всего этого, тридцатилетняя женщина с круглым животом, и впервые ясно почувствовала: её здесь нет. Есть «жена», «невестка», «хозяйка». А Кати — нет.
Слёзы навернулись, и она быстро смахнула их тыльной стороной ладони. Достала из шкафа тарелки. Шесть штук. Расставила.
И продолжила резать, потому что больше ничего не умела.
***
К восьми они приехали все вместе — шумные, в пальто, с пакетами и громкими голосами. Свекровь, Тамара Сергеевна, прошла в гостиную, не разуваясь до конца, и сразу провела пальцем по полке.
— Катя, у тебя пыль. Ты хоть тряпкой проходишь иногда?
— Я… вчера протирала, — тихо ответила Катя.
— Ну, видимо, плохо, — вздохнула та и села во главе стола.
Светлана, сестра Максима, уже разглядывала салатницу.
— Это что у тебя — оливье с курицей? Брат, ты слышал? Курица! У нас в семье всегда с говядиной делали.
Максим хмыкнул, разливая вино.
— Кать, ну правда, могла бы и спросить. Мама ж научила бы.
Катя молча села с краю. Есть не хотелось. В висках пульсировало.
— А мясо суховатое, — заметил свёкор, прожёвывая. — Передержала.
— И картошка крупно нарезана, — добавила Тамара Сергеевна. — Я ж говорила тебе в прошлый раз — мелко надо, мелко.
Каждое слово ложилось сверху, как камень. Катя попыталась вдохнуть — не получилось. По спине прокатилась горячая волна, в ушах зазвенело.
— Максим, — позвала она негромко. — Мне что-то нехорошо. Я полежу, ладно?
Он повернулся резко, с натянутой улыбкой для гостей.
— Кать, ну хватит, а? Гости только сели. Что ты опять капризничаешь? Посиди с нами как нормальный человек.
— Современные девочки, — фыркнула Светлана. — Чуть что — сразу «полежу».
Катя поднялась, чтобы унести пустую тарелку. Сделала шаг — и пол вдруг ушёл вбок. Тарелка выскользнула, звякнула о край стола. Она схватилась за стул, потом за стену, ноги подкосились.
— Макс… — выдохнула она.
Он обернулся раздражённо. И только тогда увидел её лицо — белое, как скатерть.
***
Катя не услышала, как звякнула вилка, выпавшая из руки Светланы. Не услышала вскрика свекрови. Мир сложился пополам, потолок мелькнул где-то сбоку, и наступила темнота.
Очнулась тишина. Глухая, ватная — будто кто-то выключил звук во всей квартире.
— Катя! Катя, ты слышишь меня?! — голос Максима был чужим, сорванным.
Он стоял на коленях прямо на полу, держал её лицо в ладонях, и руки у него тряслись. По-настоящему тряслись — Катя никогда такого не видела.
— Тамара, воды! — крикнул свёкор. — Да быстрее же!
— Максик, скорую, скорую вызывай! — заголосила Тамара Сергеевна, и от её обычной снисходительности не осталось и следа.
Максим схватил телефон, выронил, поднял снова. Пальцы не попадали по экрану.
— Алло! Жена… беременная… в обморок… двадцать восемь недель… да, да, адрес…
Он говорил и смотрел на её бледное лицо, на круглый живот под смятым платьем, и вдруг впервые за весь вечер — за весь последний месяц, за весь год — увидел её. По-настоящему увидел. Тонкие синяки под глазами. Опухшие ноги. Дрожащие губы.
— Кать, прости, — шептал он, не замечая родных. — Прости, прости, прости…
***
В больничном коридоре пахло хлоркой и чем-то лекарственным. Максим сидел на жёстком стуле, сжав кулаки между коленями, и не сводил глаз с двери палаты.
Врач вышел только через час — пожилой, усталый, в смятом халате.
— Вы муж? С ребёнком всё в порядке. И с ней тоже — пока. Но я скажу прямо: ещё немного, и могло быть кровотечение. На таком сроке это критично.
— Что… что случилось? — голос Максима сел.
— Хроническое переутомление. Нервное истощение. Давление скакнуло до опасных цифр. — Врач посмотрел поверх очков. — Молодой человек, ваша жена держалась из последних сил. Беременным нужен покой и поддержка, а не нагрузки. Где вы были, простите?
Максим не ответил. Опустил голову.
Когда его пустили в палату, Катя лежала, отвернувшись к окну. Бледная, тихая, с капельницей в руке.
— Кать… — он сел рядом, осторожно взял её холодные пальцы. — Я… я иди от. Я не слышал тебя. Совсем. Я думал, ты преувеличиваешь, а ты… Господи, ты же могла…
Голос сорвался.
— Я всё изменю. Клянусь. Только ты… только держись, ладно?
Катя молча смотрела в окно. По щеке медленно скатилась одна слеза.
***
Домой её выписали через четыре дня. Максим приехал один — без матери, без сестры, с букетом простых ромашек и пакетом, в котором лежали её любимые сырники из соседней пекарни.
— Я договорился на работе. Буду брать отгулы за свой счет, — сказал он, помогая ей сесть в машину. — И уборщицу нашёл, два раза в неделю. Ты только отдыхай.
Катя кивнула. Не улыбнулась, не обняла. Просто кивнула.
Дома он сам разогрел суп, сам помыл посуду, сам молча отключил телефон, когда позвонила мать.
— Кать, я понимаю, что словами уже ничего… — начал он вечером.
— Не надо словами, — тихо перебила она. — Я устала от слов. Посмотрим.
Он кивнул. Не обиделся, не возразил.
Ночью она лежала, слушая его ровное дыхание рядом, и осторожно гладила живот. Внутри толкался малыш — живой, требовательный, родной. А где-то далеко, на самом дне измученного сердца, тихо тлела не любовь даже — а маленькая, осторожная надежда. Может быть. Может быть, ещё получится.
Рекомендуем к прочтению: