Молния на платье заела за десять минут до выхода.
Я стояла посреди прихожей в чулках и фате. Лена, подружка, ковырялась мне в спине пинцетом из косметички. Букет лежал на тумбочке вверх ногами. Дима курил на лестничной клетке, в пиджаке нараспашку. Ему велели не видеть невесту до загса — он плевал.
— Не дёргайся, — шипела Лена. — Сейчас выдеру эту нитку.
— Лен, у меня загс в десять. Сорок человек.
— Тридцать девять. Мать твоя ещё не подтвердила.
Я посмотрела на телефон. Сообщений не было. Последнее, вчерашнее, в десять вечера: «Подумаю, как со здоровьем». Маме шестьдесят восемь, здоровье как у лошади. В прошлом месяце таскала мешки рассады к сестре в Воронеж.
— Приедет, — сказала я. — Она не пропустит. Ей надо видеть всё своими глазами.
— Жесть ты, Кать.
— Я её знаю двадцать восемь лет. С четырнадцати.
Лена защёлкнула молнию, поправила мне фату.
— А свою речь ты выучила?
— Выучила.
— Не передумала?
— Нет.
— Если что, я сижу справа. Дашь знак — перебью тостом.
На кухонном столе стояла тортовая коробка. Двухъярусный торт, белая глазурь, живые ромашки сверху. Я делала его три дня. Палец до сих пор болел — обожглась о противень в среду.
Дима говорил: закажи, ты с ума сошла, у тебя свадьба своя, не мастер-класс.
Я говорила: нет. Этот торт я обязана сделать сама.
Он не знал зачем. Я не объясняла.
Мне четырнадцать. Кухня в нашей двушке на Юго-Западной. Мама режет лук, я сижу за столом с дневником. По русскому пятёрка, по литературе пятёрка, по алгебре четыре.
— Кать, — говорит мама, не оборачиваясь. — Ты на себя в зеркало смотрела?
— Смотрела.
— И как тебе?
Я молчу. У меня в этот год лезли прыщи и я носила брекеты. Мне самой себе было никак.
— Я тебе скажу как, — мама ссыпает лук в сковороду. — Никак. Ты у меня умная, но замуж тебя никто не возьмёт. Учись, дочь, на себя надейся. Парни таких не любят.
— Каких таких?
— Угловатых. Худых. С характером. Ты ж как мальчик. Ни поговорить, ни посмеяться — всё у тебя с подковыркой. Кому такая жена нужна.
В коридоре сестра Светка примеряет новые сапоги. Ей шестнадцать. Она красивая, у неё уже два кавалера и тройка по алгебре. Сапоги — пятнадцать тысяч, папина премия. Мне в тот год купили зимние ботинки на распродаже за две.
— Мам, а я готовить научусь — возьмут?
Мама смеётся. По-доброму, без злости. Это и есть самое страшное.
— Дочь, у тебя же каша подгорает. Ты не по этой части. Ты по уму. Иди уроки делай.
Я ухожу в комнату. У нас с Светкой одна на двоих. У неё угол с туалетным столиком, у меня — со столом письменным. На стене у Светки постеры, у меня карта мира.
Я открываю тетрадь по алгебре и пишу на последней странице мелко-мелко: «возьмут».
В загс мама приехала.
В синем костюме, с брошкой — той самой, перламутровой, бабушкиной. Светка — в бежевом, с мужем Олегом и двумя девочками, восьми и пяти. Девочки в одинаковых платьях, Светка их сама шила.
Мама подошла, поцеловала меня в щёку — сухо, мимо, в воздух.
— Платье хорошее.
— Спасибо, мам.
— Не жмёт?
— Не жмёт.
— А Дима где?
— Вон, у окна. В сером костюме.
Дима стоял с моим начальником, что-то рассказывал, смеялся. Сорок четыре года, инженер. Разведён, взрослая дочь. Мы познакомились два года назад в санатории в Кисловодске — я поехала по путёвке от работы, он тоже один. В столовой нас посадили за один столик.
— Нормальный, — сказала мама. — Только лысоват.
— Мам.
— Что мам. Я ж не запрещаю. Я просто говорю.
Светка подошла, обняла:
— Кать, ну ты красавица. Я аж заплакала, когда тебя увидела.
Светка всегда плакала вовремя. Это её талант.
Расписались. Кольца, поцелуй, шампанское в пластиковых стаканчиках в фойе. Поехали в ресторан на Профсоюзной — средний, не дорогой. Зал на сорок человек, по три тысячи с гостя. Платила я сама.
Дима предлагал пополам. Я сказала: эту свадьбу оплачу сама. Он не спорил. Он вообще со мной мало спорит — в этом его сила.
Однушка, в которой мы теперь будем жить, тоже моя. Ипотека на двадцать лет под девять процентов, успела до того, как ставки поползли. Платёж тридцать восемь тысяч в месяц. У меня семьдесят — я главный бухгалтер в небольшой строительной фирме.
Светка не работает с двадцати трёх. Олег зарабатывает, дети, дача. Мама всю жизнь говорила одно и то же: «Светке повезло, она женственная. Кате надо самой».
«Самой» — это значит на ипотеку, на путёвки, на стоматолога, на всё.
В двадцать лет у меня сломался зуб мудрости. Я неделю выла на стенку. Мама в ту неделю заняла Светке пятнадцать тысяч на сапоги. Мне на стоматолога — нет. «У тебя стипендия, ты девочка взрослая». Я три месяца ела на одной стороне и платила частями за удаление и пломбу.
С тех пор у меня к сестре ровное отношение, как к погоде за окном. Есть и есть.
В ресторане расселись. Мама — слева от меня, Дима — справа. Светка с семьёй напротив, дальше Димины родители, мои тётки, коллеги, две подруги. Тамаду я не звала — Лена согласилась вести.
Первый тост сказал Димин отец — короткий, добрый, про сына. Второй — мой шеф, про меня как про лучшего бухгалтера на районе. Третий — Светка, длинный, со слезой, про сестру, которую она всегда поддерживала.
Лена постучала вилкой по бокалу:
— Друзья, слово невесте.
Я встала. Бокал в руке, рука ровная — я неделю репетировала перед зеркалом, чтобы рука была ровная. Зал замолчал.
— Хочу поблагодарить маму, — сказала я.
Мама посмотрела вверх. Спокойно, чуть удивлённо. Она ждала: «которая всегда верила в меня».
— Мама, ты двадцать восемь лет говорила мне, что меня никто не возьмёт. Знакомься — это Дима. Он взял.
Дима встал. Поклонился маме — медленно, без иронии. Сел.
В зале стало тихо. Потом кто-то — кажется, Димин отец — хохотнул в кулак.
Мама улыбнулась. Натянуто, уголками.
— Мама, ты говорила, что я неженственная. Я в платье. — Я провела рукой по юбке. — Тебе нравится? Мне очень.
Светка посмотрела на маму. Мама — на скатерть.
— Мама, ты говорила, что я не умею готовить и поэтому останусь одна. Свадебный торт сделала я сама.
Я взяла со стола тарелку. Кусок я отрезала ещё до выхода гостей, чтобы не возиться сейчас. Подошла к маме. Поставила тарелку перед ней.
— Попробуй кусок.
Мама подняла на меня глаза. Я первый раз за двадцать восемь лет увидела в них не оценку и не приговор. Растерянность. Как у человека, которого спросили дорогу на улице, где он прожил всю жизнь, и он понял, что не помнит названий.
Зал начал аплодировать. Сначала Лена, потом Димины родители, потом коллеги, потом Светка. Светка хлопала громче всех. У неё всегда быстрая реакция на смену ветра.
Я подождала, пока стихнет. Подняла бокал.
— Мам, я тебя люблю. И я очень благодарна тебе, что ты в меня не верила. Это оказалась лучшая мотивация в моей жизни. За маму.
Гости встали. Все, кроме мамы.
Она сидела маленькая в синем костюме и смотрела на кусок торта перед собой. Брошка-ромашка переливалась перламутром.
Светка встала тоже. Подняла бокал. Наклонилась к маме, что-то шепнула. Мама кивнула.
Я выпила. Села. Дима под столом нашёл мою руку и сжал. Один раз, крепко. Не сказал ни слова. Он умеет молчать в нужные моменты — я за это его и выбрала.
Дальше всё пошло обычным порядком. Танцы, второй стол, сладкое.
Мама съела свой кусок торта. Я видела краем глаза. Не до конца, но половину.
Подошла ко мне у фуршетного стола, когда я наливала минералку.
— Кать.
— Да, мам.
— Ты долго это придумывала?
— Полгода.
Она кивнула. Постояла. Хотела что-то сказать — не сказала. Ушла к Светке.
Через полчаса они уехали. Мама сказала, что устала, давление. Светка с Олегом её повезли. Перед уходом мама подошла, поцеловала меня — на этот раз в щёку, не в воздух. От неё пахло «Красной Москвой». Она душилась этими духами лет сорок.
— Хорошая свадьба, — сказала она. — Торт правда вкусный.
Это был самый длинный комплимент, который я от неё получила за всю жизнь.
Мы с Димой досидели до одиннадцати. Поехали домой на такси, в однушку. Дима нёс мою фату. Я несла остатки торта в коробке.
— Ну ты дала, — сказал он в машине.
— Жалеешь, что женился?
— Боюсь.
— Чего?
— Что когда-нибудь ты мне такой тост скажешь.
Я посмотрела на него. Он не улыбался.
— Дим, я тебе такой тост скажу только если ты двадцать восемь лет будешь говорить, что меня никто не возьмёт.
— Понял.
Дома он уснул сразу — выпил больше, чем планировал. Я сидела на кухне, ела торт прямо из коробки, ложкой. Глазурь была неровная с одной стороны — я не успела заровнять. Никто не заметил.
Телефон лежал передо мной экраном вверх. Я ждала и не ждала одновременно.
В семь утра он зазвонил. Не звонок — сообщение. От мамы.
«Я поняла. Прости».
Три слова. Без точки в конце. Мама всегда ставит точки. Она работала корректором тридцать лет. Без точки — значит, писала и не дописала. Отправила, не проверив.
Я смотрела на эти три слова минут десять. Не плакала. Не радовалась. Внутри было пусто и ровно, как утром после гриппа, когда температура спала и осталась только слабость.
Написала: «Спасибо, мам».
Тоже без точки.
Утром я вышла за хлебом. В лифте столкнулась с соседкой с пятого, Валентиной Сергеевной. Она шла с пакетом мусора, я — в халате поверх футболки. Голова после шампанского гудела.
— Катюш, поздравляю, — сказала она. — Слышала, вчера расписалась.
— Спасибо.
— Племянница моя у вас в ресторане работала официанткой. Рассказала.
— А.
Лифт ехал медленно, между этажами скрипнуло.
— Катюш, ты не обижайся, что скажу. Я мать твою знаю с девяносто пятого. В одном подъезде двадцать восемь лет. Хорошая женщина.
— Хорошая, — сказала я.
— Нельзя так с матерью при людях. Ты ей при сорока человеках в лицо плюнула. Она же тебя растила.
— Растила.
— Ну вот. Дома бы сказала. Один на один.
— Валентина Сергеевна, я ей дома говорила. Двадцать лет.
— И что?
— И ничего.
Лифт открылся на первом. Она вышла, я пошла следом. У почтовых ящиков обернулась.
— Катюш, ты умная девочка. Но злая. Это с возрастом не проходит.
Я кивнула. Не стала спорить. Купила хлеб, молоко, вернулась.
Дима ещё спал. На кухне стоял торт в коробке. Ромашки уже завяли — живые цветы на креме живут одну ночь. Я выкинула цветы в мусорное ведро, торт убрала в холодильник.
Через неделю мама приехала к нам. Без предупреждения, с пакетом. В пакете банка варенья, абрикосовое, её фирменное.
Села на единственный стул на кухне — больше не помещается. Дима ушёл в комнату. Чувствовал.
— Кать, я долго думала.
— Я слушаю, мам.
— Я не знаю, как с тобой теперь. Ты как будто другой человек.
— Я тот же, мам. Я просто перестала молчать.
Она покрутила в руках банку с вареньем. Отдала мне.
— На зиму. Тебе и Диме.
— Спасибо.
— Светка говорит, я с тобой неправильно жила. Что я тебя ломала, а тебе казалось, что я тебя любила.
— Светка так говорит?
— Светка.
Я посмотрела в окно. Во дворе мужик разгружал плитку с газели — у кого-то ремонт.
— Мам, а ты сама как считаешь?
Она долго молчала.
— Я считаю, что я тебя любила. И что я была не права. И эти две вещи у меня в голове не сходятся, Кать. Я не знаю, как с этим жить.
Я налила ей чаю. Достала из холодильника последний кусок торта. Он подсох по краям, но в середине ещё был мягкий.
— Попробуй.
— Я уже пробовала.
— Попробуй ещё.
Она съела. Молча. Я смотрела, как двигается её челюсть, как у неё на щеке шевелится знакомая морщинка. У меня такая же — я недавно заметила в зеркале.
— Вкусный, — сказала она. — Кать, а где ты научилась?
— На ютубе, мам. Там всему учат.
— И замужеству там учат?
— Нет. Замужеству я сама.
Она встала. Постояла. Положила ладонь мне на затылок — на секунду, как в детстве, когда я болела и она проверяла температуру губами. Убрала руку.
— Я пойду.
— Иди, мам.
В дверях обернулась.
— Ты на следующие выходные приедешь? У Светки у младшей день рождения.
— Приедем.
— С Димой?
— С Димой.
Дверь закрылась. Я постояла в коридоре. Вернулась на кухню.
Банка с вареньем стояла на столе. Абрикосы сквозь стекло — оранжевые, тёплые.
Я открыла, попробовала ложкой. Сладкое. Мама всегда клала много сахара — иначе закиснет. Я всегда говорила, что слишком сладко. В этот раз не сказала.
Поставила банку в шкаф, к остальным её банкам. У меня их там штук восемь, за разные годы. Не выбрасывала ни одной. Сама не знаю почему.
Может, я тоже не до конца поняла, что вчера сделала.
А может, поняла — но не до самого дна. На дне у нас с ней одна и та же абрикосовая косточка. И её оттуда не достать.