Аннотация: История о том, как на грани гибели исчезает страх, а двигатель старого автобуса обретает голос, чтобы спеть свою последнюю песнь свободы.
«ПЕСНЬ СВОБОДЫ»
Аннотация: История о том, как на грани гибели исчезает страх, а двигатель старого автобуса обретает голос, чтобы спеть свою последнюю песнь свободы.
В подземных гаражах «G-Drive Арены» всегда было душно. Здесь воздух пропитался испарениями мазута, едким дымом палёной резины и потом сотен людей, приходящих поглазеть на гонки. Под низкими бетонными сводами, где когда-то парковался офисный планктон, ревели бронированные монстры, собранные из деталей старых машин.
Лёха вжался в кресло, ощущая вибрацию дизеля. Мотор, перебранный им в промёрзшем депо, работал ровно и мощно. Его «болид» — старый ПАЗ на колёсах от КамАЗа, с рамой из стальных швеллеров и кабиной, обшитой листами ржавого железа, — выглядел уродливо, но Лёха знал: на прямой этот кусок дерьма хрен кто догонит. Он облизнул пересохшие губы и, ощутив солоноватый привкус крови, прошептал:
— Держись, Сонька, я тебя вытащу из рабства.
Колун, глава группировки «Нефтяников, облачённый в алый пиджак, стоял на балконе нефтехранилища. Где-то там, за бронированными окнами его логова, держали Соньку, сестру Лёхи. Они задолжали за воздух и воду, и только победа в гонке могла помочь им избавиться от долгов.
Вокруг Лёхи собрались соперники: триплекс братьев Жбановых на гусеничном ходу с шипастыми крюками; лёгкая и юркая тачанка однорукого Гнуса; и главный претендент — мощный дизель-электрический монстр с лебёдкой и сварным тараном, называемый «Стервятником». За рулём этой громадины восседал мрачный тип по прозвищу Кефир. Он глянул на Лёху, ухмыльнулся и провёл пальцем по горлу.
Сирены разорвали тишину гаражей, как вой раненой кошки. Лёха утопил педаль газа до упора. Дизель взревел, выбросив облако густой, маслянистой копоти. Перегрузка вдавила парня в продавленное кресло, и «болид» первым нырнул в глотку тоннеля, уходя от столкновения.
В узкой кишке старого коллектора рёв моторов, отражаясь от стен, превращался в плотную звуковую волну. Лёха сморщился и заметил, как сбоку, из темноты, метнулась тень на гусеницах. Это были Жбановы.
Лязг! Крюк, выпущенный из гусеничной машины, рассёк воздух. Лёха резко крутанул штурвал, ощущая, как «болид» скользит задницей по мокрому бетону. Колёса пронзительно завизжали, завоняло горелой резиной, да так, что перебило даже вонь мазута. Крюк вонзился в свод тоннеля и вырвал кусок арматуры. Осколки бетона с грохотом посыпались на крышу кабины, но Лёха продолжал давить на газ, чувствуя, что двигатель, находясь на пределе, начинает выть ультразвуком.
Впереди показался подземный перекрёсток. «Стервятник» Кефира перегородил дорогу, сварной клык тарана был нацелен прямо в лоб «болиду». Сзади нагоняли Жбановы, а слева из люка Гнуса внезапно застрочил автомат. Пули зацокали по ржавой броне, оставляя вмятины. В этот момент Лёха осознал, что в постапокалиптическом аду люди — расходный материал, а ещё, что только на грани гибели исчезает страх. Его сердце колотилось не от ужаса, а в такт ревущему двигателю. Время словно замедлилось, и он почувствовал себя зверем...
Лёха резко рванул рычаг тормоза. «Болид» развернуло боком, и машина по инерции, уйдя от лобового столкновения, занырнула в старую дренажную трубу, уходящую в темноту. Парень рисковал, но дизель не заглох, и «болид», царапая крышей трубу, вылетел с другой стороны, прямо на финишную прямую — в пятно света под старыми масляными лампами.
Толпа на балконах взревела. Однорукий Гнус на своей тачанке выкатился следом, но было уже поздно. Кефир орал на Жбановых, их триплекс влетел в «Стервятник» на перекрёстке. Финишная черта маячила впереди. Лёха пересёк её в гордом одиночестве под шумные крики и свист.
Двигатель затих не сразу. Ещё пару секунд содрогался, стуча клапанами, словно в предсмертных судорогах, пока Лёха не вырубил зажигание. Пот градом катился по лицу.
Толпа притихла. Колун спустился с балкона, его лицо светилось от радости. Он хлопал в ладоши, и этот звук был противнее рёва сирен.
— Красавчик, — прохрипел Колун, подходя к кабине. — Если чё, я на тебя ставил. И это... Будешь моим водителем с личным гаражом и бочкой соляру.
Лёха вывалился из кабины, ноги дрожали. Слова Колуна доходили до него, как сквозь вату.
— Сестра, — прошептал он, хватаясь за тёплый борт машины, — Сонька. Веди к ней.
Колун сморщился, как от зубной боли, и махнул кому-то в толпе. С балкона спустился его помощник, Захар, нервно потирающий ладони.
— Слышь, Лёх, тут это… по бухгалтерии не выходит, — с ухмылкой, но твёрдо сказал Колун. — Пока ты гайки крутил, Сонька твоя... В общем, слабенькая оказалась. Не прошла нормативы по выживанию. Списали её. За долги ваши. Ну не тянула, пришлось компенсировать за счёт органов.
Лёха смотрел в довольные глаза Колуна и не видел там ни злобы, ни садизма — только холодную, деловую удовлетворённость. Ему обещали освободить сестру, если выиграет гонку, а в итоге определили в холуи этой свиньи...
— Э, ты чё? — спросил Колун. — Забей. Ты теперь в семье. Движок у тебя золотой, понял. Поедешь завтра в конвое впереди меня.
Лёха ничего не ответил. Развернулся и молча полез в кабину. Его движения были плавными, как у сомнамбулы. Колун, довольный произведённым эффектом, повернулся к толпе, чтобы принять поздравления.
В кабине пахло соляркой. Лёха вставил ключ в зажигание, стартер заскрежетал, и дизель снова ожил. Колун обернулся. Его лицо исказилось гримасой недоумения. Лёха смотрел вперёд, сквозь толпу. Туда, где стояли старые цистерны с бензином — золотой запас Нефтяников, их главный склад.
— Э, ты чё удумал?! — заорал Колун. — Заглуши мотор, тварь!
Лёха не стал глушить двигатель. Он сжал штурвал до боли и вдавил педаль газа в пол. «Болид» рванулся вперёд, как разъярённый бык. Толпа на балконе бросилась врассыпную. Мелькнуло перекошенное ужасом лицо Гнуса, летящий кубарем Захар. Колун попытался убежать, но споткнулся и упал, закрывая голову руками.
Лёха направил машину мимо него — к цистернам. Крестовина рамы протаранила ржавый борт первой ёмкости с громким хрустом. В следующую секунду раздался взрыв...
Подземные гаражи «G-Drive Арены» превратились в погребальный костёр. Волна раскалённого бензина смыла «нефтяников», долги и рабство. Лёха не чувствовал боли. В последний миг ему показалось, что двигатель ПАЗика, уходя в форсаж, запел последнюю, самую высокую и чистую песнь свободы. Вспышка была ослепительно-белой, а затем наступила тьма...