Это случилось в мае, когда воздух уже пахнет травой и близким летом, а на улицах, как по команде, расцветают чёрно-оранжевые ленточки. Их раздают у метро, прикалывают к сумкам и лацканам, завязывают на антеннах машин. И они летят по городу, как маленькие знамёна.
Я купил одну у бабушки в переходе. Она сказала:
— На, внучок, носи. Это память.
Я взял, сунул в карман и забыл. Ну, знаешь, бывает — суета, дела, бесконечная беготня.
Вечером я зачем-то полез в тот карман, достал ленточку и вдруг заметил, что она... тёплая. Не от руки, а сама по себе. Я сел на подоконник, развернул её и стал рассматривать. Лента как лента. Полоски чёрные, полоски оранжевые. Дым и пламя. Так мне когда-то объяснил дед: «Чёрный — это дым, оранжевый — огонь». Он был фронтовиком.
И тут я представил. Не просто «подумал», а именно увидел: эту ленту, такую же, сорок первого года. Её держит в руках женщина в платке, провожающая мужа на вокзал. Слёзы по щекам, а ленточка — как обещание вернуться. Потом она лежит в кармане гимнастёрки, рядом с сердцем, пока солдат ползёт под пулями. Потом её, выцветшую и потрёпанную, прикалывают к пиджаку на параде в сорок пятом. И снова слёзы, но уже другие.
Я смотрел на эту ленту и думал: сколько же она видела? Сколько рук её касалось? Сколько сердец билось рядом с ней?
Наверное, поэтому люди носят их. Не потому что модно или «так принято». А потому что эта ленточка — ниточка. От нас — к тем, кто стоял насмерть. От сегодня — к тому дню, когда мир снова стал мирным.
Я приколол её к куртке. Прямо у сердца. И пошёл гулять. В лицо дул ветер, и лента чуть шевелилась, будто живая. И мне почему-то стало спокойно. Как будто я что-то важное вспомнил. Что-то, что нельзя забывать.
С тех пор я храню её. Она лежит в ящике стола, рядом с дедовой медалью. Иногда я достаю, провожу пальцем по полоскам и молчу.
Мне кажется, некоторым вещам не нужны слова. Они сами говорят, если уметь слушать.