– Алло, Ань? Привет. С днём рождения тебя. Сорок два года – это ж надо. Слушай, я чего звоню. У Игоря юбилей через три недели, сорок лет мужику. Мы ресторан сняли, «Босфор» на набережной. Записывай, седьмое декабря. Ты же придёшь?
Я сидела на кухне и смотрела на гипс. Шесть дней как сняли. Нога ещё ныла, особенно к вечеру. За окном темнело. Ноябрь, дождь со снегом стучал по отливу.
Я молчала. Оксана молчала тоже, секунду. И добавила — уже быстрее, скороговоркой:
– Только ты это, подарок не забудь. Игорь на часы намекал. Швейцарские. Но мы не гордые, можно сертификат.
Я слушала её голос. Бодрый, громкий. Она всегда так говорила — как будто на сцене. Даже по телефону.
– Ты забыла, — сказала я.
– Что забыла? Часы? Да нет, я ж говорю — сертификат тоже...
– Что у меня перелом был.
Пауза. Не короткая — длинная. Секунд на пять.
– Ой. Ну ты это, извини. Совсем замоталась с этим банкетом. Я думала, у тебя уже всё прошло. Ты же уже на ногах? Короче, ждём в субботу. В семь. Давай.
И отключилась. Сама. Первая.
Я отложила телефон. Мысли сами потекли назад, в тот день, когда всё случилось.
Шесть недель назад я лежала на лестнице возле подъезда и кричала от боли. Нога вывернулась неестественно — я даже смотреть боялась. Сосед с третьего этажа вызвал скорую. Молодой парень, даже имени его не знаю. Он держал меня за руку, пока врачи накладывали шину, и повторял: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо».
В больнице сказали — перелом лодыжки со смещением. Гипс на шесть недель. Костыли. Никакой нагрузки на ногу. Врач, пожилой мужчина в очках, заполнял карту и не глядя спросил:
– Кто за вами ухаживать будет? Муж? Дети?
– Никого нет.
– Родители?
– Мама умерла.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня поверх очков. Потом вздохнул и дописал что-то в карте. Я лежала на каталке в коридоре и смотрела на лампу дневного света. Она мигала. И в этой мигающей тишине я вдруг остро, всем телом, почувствовала: я одна. Совсем одна.
Я позвонила Оксане в тот же вечер. Из приёмного покоя. Голос дрожал — то ли от боли, то ли от укола обезболивающего.
– Оксан, я ногу сломала.
– Ого. Сильно?
– Перелом. Гипс на шесть недель.
– Жесть. Слушай, ты это, костыли купи. Там в аптеке недорого, я узнавала когда-то. И сиди дома. Не дёргайся.
Я помолчала. В коридоре катили каталку. Кто-то стонал за стеной. Пахло хлоркой и лекарствами.
– Ты приедешь?
Молчание. А потом — быстрый выдох:
– Слушай, ну а что я приеду? Я ж не врач. Что я тебе сделаю? Ты взрослая женщина. Справишься. У меня спектакль в пятницу, премьера вообще-то. Я не могу.
***
И всё. Я положила трубку. Села на каталку. И заплакала — впервые за много лет. Слёзы текли сами. Я их не вытирала. Медсестра прошла мимо, покосилась, но ничего не сказала.
Ночью в палате я не спала. Смотрела в потолок. Думала: кому я нужна? Кому вообще нужна? И ответ был — никому. Только маме была нужна. А мамы нет уже восемь лет.
Я вспомнила маму. Вспомнила, как сидела у её кровати и держала за руку — сухую, лёгкую. Как она смотрела на дверь. Ждала Оксану. А я говорила: «Занята она. Работа». И мама кивала.
На следующее утро я проснулась от звонка в дверь. Проковыляла на костылях. Долго возилась с замком — руки дрожали, костыль падал. Открыла.
На пороге стояла Галина с пятого этажа. В старом вязаном кардигане. В руках — литровая стеклянная банка, завёрнутая в полотенце. Седой пучок выбился из-под косынки.
– Анечка, я помешала? Я суп сварила. Куриный.
– Тёть Галь, не надо...
– Надо. Ты с костылями к плите не встанешь. А яичница — это не еда для больного человека.
Она вошла неслышно. Мягкие шаги по линолеуму. Сразу прошла на кухню, по-хозяйски. Поставила банку на стол. Достала тарелку. Полотенце положила на спинку стула.
– Вы откуда знаете? Про ногу?
– Сорока на хвосте принесла, — Галина улыбнулась. — Валентина с первого этажа сказала. Весь подъезд уже знает. Ты у нас теперь местная знаменитость.
Я села за стол. Галина налила суп. Жёлтый, густой. Лапша, морковь кружочками. Зелень сверху — укроп и петрушка.
– Ешь давай.
– Тёть Галь, зачем вам это? У вас своих забот хватает.
Галина пожала плечами. Поправила пучок.
– А какие у меня заботы? Пенсия, огород на балконе. Сын в Новосибирске, звонит раз в месяц. Скучно одной. А тут — живой человек. Ты ешь, ешь. Не отвлекайся.
Я хлебала суп. Он был горячий, в меру солёный. Именно такой, как варила мама. Галина сидела напротив и молчала. Не лезла с вопросами. Не охала. Просто была рядом.
И я вдруг поняла: вот так — просто быть рядом — не умеет никто из моих родных.
– А сестра? — спросила Галина тихо. – Не приезжает?
– Занята.
– С ногой не предлагала помочь?
– Сказала — костыли купи. И что она не врач. Что у неё премьера.
Галина вздохнула. Ничего не сказала — ни про «какую родню», ни про «стыд». Только налила мне ещё чаю. Крепкого. С мятой.
– Я завтра зайду. Картошку сварю, котлет нажарю. Ты лежи, не вставай. А ключ пусть у меня будет? На всякий случай.
Я дала ей запасной ключ. И Галина ушла — так же мягко, как вошла. А я осталась сидеть на кухне. Смотрела на пустую банку из-под супа. И думала: чужая женщина. С пятого этажа. У которой сын в Новосибирске. Пришла. Принесла. Спросила.
***
Галина приходила каждый день. Шесть недель. Она стала моим единственным окном в мир. Приносила суп, картошку, котлеты. Один раз — домашний творог со сметаной. «Белок, — сказала она, — для костей полезно». Я смеялась — откуда вы всё это знаете? Она махала рукой: «Жизнь научила».
На второй неделе она пришла с ведром и шваброй. Я попыталась встать:
– Тёть Галь, не надо. Я сама.
– Сиди. Тебе вставать нельзя. А полы мыть — моя зарядка на сегодня.
Она мыла пол медленно, тщательно. Каждое движение — спокойное, размеренное. Я смотрела на её сгорбленную спину, на седой пучок. И думала: вот так выглядит настоящая забота. Не слова. Не обещания. Просто ведро воды и тряпка.
Однажды вечером, в середине ноября, Галина засиделась дольше обычного. Мы пили чай. За окном рано стемнело, шёл снег с дождём. Она рассказывала про сына — как он уехал десять лет назад, как женился, как родился внук, которого она видела только по видеосвязи. Голос у неё был ровный, но глаза блестели.
– Не зовёт к себе?
– Зовёт. Да мне тяжело уже. Самолёты эти, пересадки. Да и кому я там нужна? У них своя жизнь.
Я взяла её за руку. Она вздрогнула, но руку не отдёрнула.
– Вы мне нужны, тёть Галь.
Она ничего не ответила. Только сжала пальцы в ответ. И мы сидели так — молча, в тёплой кухне, пока чай не остыл.
Однажды я спросила её напрямую:
– Тёть Галь, а почему вы это делаете? Ну правда. Мы с вами даже не родственники. Просто соседи.
Галина сидела на табуретке и чистила мандарин. Пальцы у неё были тонкие, с выступающими венами. Она долго молчала. А потом сказала:
– Ты знаешь, Анечка... когда мой Серёжа уехал в Новосибирск, мне было очень тяжело. Я ходила по квартире и выла. Думала — никому не нужна. А потом соседка, баба Зина с четвёртого этажа, просто пришла. С пирогом. И сказала: «Чай пить будем». И я поняла: мы все друг другу нужны. Не по крови — по жизни.
Она очистила мандарин. Разделила на дольки. Протянула мне половину.
– А что ж, если не мы друг другу, то кто?
Я запомнила эти слова. Запомнила, как Галина сказала их — без пафоса, без театра. Просто. Как будто это было самым очевидным на свете.
Как-то раз я спросила:
– Тёть Галь, а что у вас с ногой? Вы прихрамываете.
– А, — она махнула рукой, — сустав. Старость не радость. Врач говорит — сустав менять надо. Дорого. Я пока таблетками спасаюсь.
– Сколько?
– Даже не спрашивай. Пенсии не хватит.
Я замолчала. Но запомнила.
Через месяц я сняла гипс. Первый раз сама вышла в магазин — за хлебом и молоком. Поднялась на пятый этаж. Позвонила Галине в дверь. Она открыла.
– Анечка! На своих двоих!
– На своих, — я улыбнулась. — Я вам торт принесла. Спасибо.
– Да за что спасибо-то? — Галина засуетилась. — Чайник поставлю.
Мы сидели у неё на кухне. Я оглядывалась. Чисто. Аккуратно. На окне — горшки с геранью и алоэ. На столе — вязаная салфетка. И бумаги. Много бумаг.
– Что это? — спросила я.
– Да так... — Галина попыталась сгрести их в стопку. — Врачи пишут.
– Что врачи?
Она вздохнула.
– Миoма. Большая уже. Давно растёт. Врач сказал — оперирoвать надо. Срочно.
– Сколько?
– Двести сорок тысяч, — Галина махнула рукой. — Я уже полгода коплю. Ещё полгода — и наберу.
Я взяла бумаги в руки. Посмотрела. Диагноз. Назначение. Счёт клиники. Двести сорок тысяч рублей. Ровно столько же лежало у меня на счёте. На чёрный день.
Шесть лет я копила. Откладывала с зарплаты. Не покупала новую куртку. Не ездила в отпуск. Оксана смеялась: «Куда тебе деньги, ни мужа, ни детей». А я копила. Сама не зная зачем.
И вот теперь знала.
***
Оксана приехала через три недели после снятия гипса. Без звонка. Я услышала, как ключ поворачивается в замке — у неё остался старый, с маминых времён. Я не успела встать с дивана.
– Привет, сестрёнка! — она вплыла в прихожую. Дорогой пуховик, пахнущий морозом и духами. Красные ногти. Волосы выпрямлены, блестят.
– Ты чего без звонка?
– А что, уже нельзя? — Оксана оглядела коридор. — Слушай, у тебя запах какой-то... старый. Может, проветришь?
Она прошла в комнату. Я всё ещё хромала, но Оксана этого не заметила. Она оглядывалась по сторонам. Брезгливо. Как будто впервые видела мою квартиру.
– Слушай, а где моя коробка? С антресоли.
– Какая коробка?
– Ну я когда-то у мамы оставляла. С документами старыми и там, альбомы ещё. Мне нужно. Игорь гараж разбирает, документы на машину ищет.
Я вздохнула:
– На антресоли. Возьми.
Оксана скинула сапоги. Прошла в комнату. Встала на стул. Я смотрела на неё — на её дорогие джинсы, на чёрную водолазку, на золотую цепочку на шее. Она всегда выглядела как с картинки. Даже когда просто заезжала «на минутку».
– Фу, пылища какая, — Оксана спрыгнула со стула. — Ты вообще убираешься? Мама бы в гробу перевернулась.
Я промолчала. Мама восемь лет как лежала в земле.
Оксана прошла на кухню. Увидела кастрюлю на плите. Сняла крышку:
– Чем пахнет?
– Суп. Соседка принесла.
– Какая соседка?
– С пятого этажа. Галина.
Оксана фыркнула. Понюхала. Скривилась:
– Что за бурда? Из какой столовой притащила? Я тебе нормальной еды сейчас закажу, из ресторана. Или Игорька попрошу, он привезёт. А это, — она брезгливо взяла кастрюлю, — непонятно из чего сварено. Мы же не нищеброды какие-то.
И она вылила суп в раковину. Не задумываясь. Просто пошла и вылила.
Я смотрела, как жёлтая жидкость уходит в слив. Как морковь прилипает к стенкам раковины. Что-то внутри меня оборвалось. Не просто обида — что-то глубже. Как будто она вылила не суп, а все те часы, что Галина провела у плиты ради меня.
– Зачем ты это сделала?
– А что? — Оксана пожала плечами. — Не переживай. Скоро своё доедать будешь, ресторанное. Я закажу.
Я встала. Нога ещё болела. Я опиралась на спинку стула.
– Уезжай.
– Что?
– Уезжай. Забери коробку. И уезжай.
Оксана уставилась на меня. Глаза сузились. Потом она расхохоталась:
– Ты чего, обиделась? Из-за супа? Ну ты даёшь.
Она взяла коробку. Пошла в коридор. Обулась. И уже от двери бросила:
– На Новый год как обычно – у нас. И подарок Игорю купи. Он обижается. Сама знаешь — сорок лет, юбилей.
Дверь захлопнулась.
Я стояла на кухне. Смотрела на пустую кастрюлю в раковине. И вдруг поняла: она даже не спросила про ногу. Не заметила, что гипса уже нет. Что я хожу.
Я сняла трубку. Набрала Галину.
– Тёть Галь. Извините. Я не хотела вас беспокоить. Но вы не могли бы...
– Анечка? Что случилось? Я сейчас. У меня как раз кастрюля на плите.
Через пять минут она была уже у меня. Принесла банку супа — прямо с плиты, горячего. Поставила на плиту. Увидела пустую кастрюлю в раковине — всё поняла по моему лицу. И сказала:
– Давай я у тебя приберусь. А потом посидим, чай попьём.
И я не стала спорить.
***
В марте Оксана приехала снова. Опять без звонка. Но теперь я уже не удивилась.
– Привет, сестрёнка!
Она вплыла в прихожую. Игорь был с ней — кивнул мне с порога. Я не приглашала его войти. Он и не рвался. Стоял в коридоре, мял в руках шапку.
Оксана прошла на кухню. Поставила на стол коробку.
– Вот. Торт. Вкусный, смотрю. Ты ж такое любишь.
Белая коробка с безликой надписью «Бисквитный». Я такой покупала год назад — он стоил от силы рублей четыреста. На подарок не тянул, на угощение тоже.
– Чего стоишь? Чайник ставь.
Я молча включила чайник. Оксана уселась на табуретку. Игорь зашёл следом и встал в дверях кухни. Молчал. Смотрел в телефон.
– Как ты вообще? — Оксана затараторила. — Выглядишь уставшей. Зря ты в этом своём трикотаже ходишь. Я тебе кофту привезу, у меня есть. С биркой ещё. Игорёк говорит — жалко твою сестру, пропадает одна. Да, Игорёк?
– Ага, — буркнул Игорь, не поднимая глаз от экрана.
Я смотрела на неё. На красные губы. Белые зубы. Аккуратно уложенные волосы. Она была красивая. Всегда была красивая. И всегда этим пользовалась.
– Слушай, — Оксана вдруг замолчала. Лицо изменилось. Глаза набухли. Губа задрожала. — У меня беда.
Я молчала. Ждала.
– У Игоря нашли опухoль. Доброкачественную. Но оперирoвать надо. Срочно. Сто восемьдесят тысяч. А у нас кредит за машину. Мы не тянем. Ань, я знаю — у тебя есть. Ты одинокая, не тратишь. Ты всегда копила.
Она разрыдалась. Схватила мою руку. Ногти впились в ладонь.
– Одолжи. Я отдам. Честное слово. Через три месяца отдам. У нас Игорю премию обещают. Мы же сёстры. Мы должны помогать. Ты помнишь, как мама говорила? Родня должна держаться вместе.
Я помнила. Помнила больницу. Помнила судки через весь город. Помнила, как мама смотрела на дверь и ждала Оксану. А Оксана не приезжала.
Я помнила, как полгода назад лежала с гипсом и не могла встать. Как Галина носила мне суп каждый день. Как Оксана даже не позвонила. Ни разу.
Я высвободила руку.
– А когда я ногу сломала, ты где была?
Оксана замерла. Слёзы остановились мгновенно.
– Ты это сейчас к чему?
– К тому. Что я полгода назад лежала с гипсом. И ты даже не приехала. Даже не позвонила.
– Я занята была! У меня работа, репетиции! Я не могла всё бросить!
– А я восемь месяцев к маме ездила. Каждый день. Через весь город.
– Это другое! — Оксана вскочила. — Мама — это мама. А ты себе ногу сломала, не смертельно!
Я кивнула. Медленно.
– Да. Не смертельно. Но соседка с пятого этажа носила мне суп каждый день. Шесть недель. Чужая женщина. Тётя Галя. А ты даже смски не прислала.
Тишина. Вода в чайнике закипела. Щёлкнула кнопка.
Игорь оторвался от телефона. Посмотрел на меня. Потом на Оксану. Потом снова на меня. И сказал:
– Ну ты это... не серчай. Мало ли что у кого было. Мы же не чужие. Помоги по-родственному.
Я перевела взгляд на него. Взрослый мужик. Сорок лет. Стоит в дверях и ждёт, пока чужая женщина оплатит ему операцию. И даже не считает нужным извиниться. Просто — «не серчай».
– То есть ты не дашь? — голос Оксаны стал жёстким.
– Я подумаю.
– Тут не думать надо! — она сорвалась на крик. — Игорю операция нужна! Ты что, родного человека ради своих обид бросить готова? А я — кровь! Родная кровь!
Я молчала. И в этой тишине Оксана вдруг выдохнула — тихо, почти ласково:
– Ты же всё равно одна. Тебе деньги не на кого тратить. Ни мужа, ни детей. А у меня семья.
Вот оно. Последняя капля. Не крик. Не угроза. А это тихое, спокойное: «Ты же всё равно одна». Как будто моя жизнь — пустое место. Как будто я существую только для того, чтобы быть кошельком для тех, у кого «семья».
Я смотрела на неё. На её красный маникюр. На торт «Бисквитный». На Игоря, который опять уткнулся в телефон. И вдруг почувствовала, как внутри всё становится пустым. Не злым — пустым. Как будто там, где раньше жила сестра, теперь ничего нет. Вообще ничего.
– Уезжай.
– Что?
– Уезжай. Забери торт. И уезжай.
Оксана смотрела на меня. В глазах — ненависть. Чистая, незамутнённая.
– Ты всегда была эгоисткой. Всегда. Мама говорила — старшая, помогай. А ты за свои копейки дрожишь. Я всем расскажу. Всем. Какая ты сестра. Поняла?
Она схватила пуховик. Рванула молнию. Торт оставила на столе.
– Забирай торт, — сказала я.
Оксана развернулась. Схватила коробку. И швырнула в пакет — так, что коробка смялась.
– Ты ещё пожалеешь. Игорь, пошли.
Игорь молча развернулся и вышел за ней. Даже не посмотрел на меня.
Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в коридоре.
Я сидела на кухне. Смотрела на пустой стол. На чайник, который давно остыл. И не плакала. Не было сил. Было только это — пустота. И странное, незнакомое чувство свободы.
Я встала. Надела тапки. Поднялась на пятый этаж. Галина открыла сразу, как будто ждала.
– Тёть Галь, можно я у вас посижу?
– Конечно. Проходи. Чай будешь?
Я прошла на кухню. Села. Галина поставила чайник. На столе лежали те же бумаги. Анализы. Назначение. Счёт.
Я посмотрела на цифры. Ещё раз. Двести сорок тысяч.
– Тёть Галь. Я переведу вам деньги. На операцию.
Галина замерла с чайником в руке.
– Ты что? Анечка. Это твои накопления. Зачем?
– Вы мне полгода назад суп носили. Каждый день. Шесть недель.
– Ну и что? Это ж просто суп.
Я улыбнулась. Впервые за этот вечер.
– Нет. Это не просто суп. Это вы. Вы пришли, когда мне было страшно и одиноко. А сестра даже трубку не взяла.
Галина села на табуретку. Молчала долго. Только слёзы текли по щекам — тихо, без причитаний. Она вытирала их рукавом кардигана. Я взяла её за руку. И мы сидели так, пока чайник не закипел.
***
Неделю Оксана звонила каждый день. Я не отвечала.
Сначала она кричала — я слышала это по автоответчику. Длинные сообщения на три минуты. «Ты не сестра». «Ты пожалеешь». «Мама бы прокляла тебя».
Потом плакала. Голос становился тихим, почти нежным. «Анечка, прости меня. Я была неправа. Давай забудем. Игорю правда плохо. Помоги. В последний раз».
И я почти купилась. Почти поверила. Пальцы уже набирали ответ — «ок, я подумаю». Но я стёрла и выключила телефон.
На третий день она присылала эсэмэски. «Ты не сестра. Ты никто». «Я всем расскажу, какая ты». «Мама бы перевернулась в гробу».
На пятый — фотографию мамы. Старую, чёрно-белую. Где мы вдвоём, маленькие. Я держу Оксану за плечо. Она смеётся. Мама фотографирует. Подпись: «Помнишь?»
Я помнила. Но помнила и другое. Что мама на этой фотографии — ещё живая. А когда она умирала — Оксаны не было рядом.
Я удалила фотографию.
На восьмой день она позвонила снова — и я подняла трубку. Сама не знаю зачем. Может, хотела услышать хоть что-то человеческое.
Голос — холодный, металлический:
– Ты мне никто. Слышишь? Никто. Я вычеркиваю тебя из жизни. И мама бы тебя вычеркнула.
И положила трубку.
Я стояла посреди кухни. Тик-так, часы над дверью. Солнце светило сквозь немытое окно. И в этой тишине — звонкой, прозрачной — я открыла приложение банка.
Вбила счёт. Двести сорок тысяч рублей. Получатель: Галина Васильевна Семёнова. Назначение: «На операцию».
Нажала «Отправить».
Телефон пискнул. «Операция выполнена. Остаток: ноль рублей».
Шесть лет я копила. И вот — ноль. Я смотрела на экран. И не жалела. Ни капли.
Я набрала Галину. Она подняла сразу:
– Алло?
– Тёть Галь. Проверьте счёт.
– Что? Что ты сделала?!
– Вы мне суп носили. Я отдала долг.
Тишина. А потом Галина заплакала. Тихо, часто задышала, сглатывая слёзы.
– Анечка... Я не могу... Это же твои деньги... Ты копила...
– Можете, — я улыбнулась. — Завтра к врачу. Я с вами поеду. Всё.
Я нажала отбой.
А потом открыла сообщения Оксаны. Набрала ответ — короткий. Три предложения.
«Я уже отдала долг. Той, кто приносила мне суп. Когда тебя не было».
Отправила.
Через минуту телефон зазвонил. Оксана. Я не взяла трубку. Звонил ещё и ещё. Я выключила звук.
И в этой тишине — впервые за десять лет — легла спать в половине десятого. Без тревоги. Без ожидания звонка. Без надежды, что сестра одумается.
Потому что надеяться было не на что. И не на кого.
***
Прошло три месяца. За окном цвел апрель. Белая кипень покрыла вишни во дворе.
Апрельское солнце заливало кухню. Я мыла окно — с мылом, с тряпкой, начисто. Вода стекала по стеклу мутными ручьями. Я тёрла и тёрла. Руки замёрзли, но я не останавливалась.
Внизу, во дворе, кричали дети. Собака бегала по газону, черная, лохматая. Какая-то женщина катила коляску. Сосед с третьего этажа нёс пакеты из магазина. Жизнь шла своим чередом. И я почувствовала: я — часть этой жизни. Не чьей-то сестры. Не чьей-то дочери. Просто Анна. Просто человек.
Оксана не звонила. Игорь объявился в соцсетях — написал длинное сообщение про «бессердечность» и «предательство крови». Я прочитала. Удалила. Заблокировала.
Галина идёт на поправку. Операцию сделали в конце марта, через неделю после того, как я перевела деньги. Врачи сказали — реабилитация подходит к концу, ещё немного, и будет как новенькая. Я навещала её в больнице через день. Приносила апельсины, йогурты, читала ей газету. Она держала меня за руку и молчала. Иногда мы говорили о пустяках — о погоде, о ценах на гречку. Иногда просто молчали. И это было лучше любых слов.
Вчера Галину выписали. Я встретила её у подъезда. Она вышла из такси — маленькая, в своём старом кардигане, с сумкой-тележкой. Увидела меня — и улыбнулась.
– Ну, здравствуй, Анечка.
– Здравствуйте, тёть Галь.
Я помогла ей подняться на пятый этаж. Она шла медленно, опиралась на перила и на мою руку. В её квартире пахла знакомо — травами, старыми обоями, геранью.
Мы сидели у неё на кухне. Пили чай с ромашкой. Я разлила по чашкам, подала Галине её любимую — с синим цветочком на боку. Она взяла её обеими руками. Пила медленно. Молчала. А потом сказала:
– Анечка, я не знаю, как благодарить.
Я посмотрела в её выцветшие глаза. В них стояли слёзы. Но она не плакала. Просто смотрела.
– Тёть Галь. Вы всё сделали. Когда пришли с банкой супа.
Она сжала мою руку. Ничего не сказала. Но я всё поняла.
Вечером я вышла на балкон. Смотрела на тёмные окна соседнего дома — того, где жила Оксана. Я знала, что он в двух остановках. Но отчего-то казалось — между нами пропасть. Глубокая. И пропасть эту вырыла не я.
Я думала о ней. О том, что ей сейчас, наверное, плохо. Что она ищет деньги. Что муж её, может быть, зол на неё. Но я думала об этом без боли. Без вины. Просто — как о факте. Да. Там плохо. Но я здесь. И у меня есть человек, который не предаст.
Скажете — жестоко? Или родство не в крови, а в поступках?
Я закрыла балконную дверь. В доме было тихо. И эта тишина больше не пугала. Она обнимала меня, как старое тёплое одеяло. И пахло из кухни геранью с пятого этажа. Галина сегодня дала мне отросток в горшочке. «Пусть у тебя тоже будет, — сказала она. — Цветёт красиво».
Я поставила горшок на подоконник. Он стоял там — маленький, зелёный. И я знала, что завтра полью его. А послезавтра поднимусь к Галине и мы будем пить чай. И это было самое главное. Не деньги. Не обида. А это. Простая жизнь. Без звонков раз в год. Без забытых дней рождений. С живыми людьми. Которым я нужна не потому, что кровь. А потому, что мы — люди. И держимся вместе. Не по крови — по жизни.