Володька не ответил. Вместо слов — глухой всплеск поплавка где-то на грани слуха да шорох гальки под сапогами. Он аккуратно закрепил удочку на рогульку, и та застыла, чуть вздрагивая тонкой вершинкой, и пошёл разводить костёр.
Аркадий остался на берегу один, боком примостившись на складном стульчике. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как сырая леска скрипит о кольца удилищ. От реки тянуло холодком и тиной — запахом глубины, которую никогда не увидишь. А ещё ирисами, что росли где-то за камнями: их сладковатая, приторная духота мешалась с пресной гнильцой прошлогодней травы. В воздухе висела сырость.
Владимир тем временем возился у костра. Попыхивал едкий дымок — сначала горький от сухих веток, потом в нём прорезался сосновый дух и чуть угарный, с лёгким сизым маревом.
Володька принялся за рыбу: почистил, разделал. Бросил в котелок с водой.
Когда уха закипела, Володька молча помешивал деревянной ложкой, и тени от огня перебегали по его лицу. Всё делал привычно, без лишних движений. И в этом молчании, в запахе укропа и потрескивании углей было что-то надёжное, ровное, как старая дружба, о которой не говорят вслух.
— Аркаш, пойдём обедать.
Голос Володьки прозвучал глухо, будто из другого мира. Аркадий поднялся со стульчика, ноги затекли от неподвижности. От ведра с ухой шёл такой густой, обволакивающий пар, что у самого горла защипало. Запах укропа и лаврового листа ударил в нос, и на секунду Аркадию показалось, что он снова в детстве, у бабушки на кухне.
Володька отхлебнул из большой алюминиевой кружки. Металл звякнул, обжигая губы. Горячее, терпкое, с горчинкой дыма — уха получилась знатная. И поверх всего — запах реки: тины, прохладной глубины и мокрых камней.
— Развожусь я, – слова упали в костёр. Угли вздохнули, и красноватые отсветы пробежали по лицу Володьки, делая его чужим, постаревшим.
— Как так? — Аркадий даже кружку отпустил. — Ты же женился полгода всего назад. Я думал, ты на рыбалку не ездишь, потому что у тебя сплошной медовый месяц на полгода растянулся.
Слова вылетали сами собой, натужно-бодрые, чтобы прикрыть неловкость. Но внутри у Аркадия что-то ёкнуло — холодно, нехорошо. Как будто поплавок вдруг ушёл под воду и не возвращается.
— Ага, медовый месяц, — Володька усмехнулся, но смеха не было. — Пил я полгода. На работу, правда, ходил, а вот все выходные пил.
— Да не люблю я свою жену.
— Зачем женился?
Володька долго молчал. На реке плеснула рыба — одиноко, тяжело. Ветер донёс запах мокрой коры и прелой листвы откуда-то из-за поворота. Осенью пахло. Или просто тем, что всё когда-нибудь кончается.
— Красивая, — наконец выдохнул Володька. — И меня она любила. До сих пор любит, говорит. Я её не люблю.
— А кого ты любишь?
Слова застряли в горле. Володька пошевелил палкой угли, и вверх взметнулся сноп искр — горячих, колючих, как старые слёзы.
— Это давняя история.
Он замолчал. Слышно было только, как потрескивают дрова. Аркадий не торопил. В груди у него нарастало тревожное, щемящее чувство — как перед грозой, когда воздух становится слишком плотным для дыхания.
— Понимаешь, — Володька говорил тихо, почти шёпотом, и его голос пробирал до мурашек, — была у меня первая любовь. Видимо, она и единственная. Наташка. Моя Наташка!
При одном этом имени лицо его дрогнуло. Глаза вдруг блеснули.
— Учились с ней в одном классе. Она такая интересная была в школе, всезнайка. Её многие за это не любили, а с ней было интересно. Она много знала, захватывающе рассказывала. Бывало, мы с ней просиживали на скамейке допоздна, пока родители не загоняли.
— С ней не было скучно, — добавил Володька, и в голосе его прозвучала такая тоска, что воздух вокруг стал горьким. — После школы, когда начали учиться в разных вузах, поняли, что любим друг друга. Казалось, больше не существует людей. Есть только она и я.
Он сжал кружку так.
— С четвёртого курса института меня выперли, призвали в армию. Наташка ждала, даже приезжала ко мне.
Аркадий ощутил вдруг чужую боль — физически, как удар под дых. Он никогда не видел Володьку таким. И запахи вокруг стали другими: горькая полынь, сухая трава, бетонные стены казармы — всё это на миг показалось явью.
— Вот любил же я её, а жениться на ней не обещал. Как-то не строили мы с ней планы. Она-то тоже не говорила, что замуж за меня хочет.
Голос Володьки звучал глухо, будто он сам не верил в то, что говорит.
— Демобилизовался я, устроился на работу. Это я с Наташкой всё реже стал встречаться. На работе познакомился со своей будущей женой и закрутило. Она-то меня сразу в оборот взяла и в загс повела. А я и не сопротивлялся.
И тут Володька хрипло, отвратительно рассмеялся — так смеются люди, когда им невыносимо больно.
— Вот сейчас думаю, что нелюбовь это была, а страсть. Хотя кому я вру? Себе вру. Красивая она, приятно же сознавать, что жена у тебя красивая.
Он замолчал, уставившись в огонь. Аркадий чувствовал, как от костра тянет жаром, но по спине бежали мурашки. Пахло гарью — не от дров, а от того, что горело внутри у человека напротив.
— А Наташку я часто вспоминал, — продолжал Володька уже совсем тихо. — Всё боялся будущую жену Наташкой назвать.
— Я её на свадьбу пригласил, а она не пришла. Через пару дней решил позвонить ей, спросить, почему не пришла.
Голос дрогнул, осел, как пепел.
— Трубку подняла её мама. — Володька выдохнул, и в этом выдохе было всё: боль, вина, пустота. — Мать говорит: «Нет больше Наташи. Повесилась она. До последнего надеялась, что ты отменишь свадьбу. Я ведь знала, что она переживает, но не уберегла».
В тишине вдруг стало слышно, как где-то далеко-далеко кричит одинокая птица. И запахло сиренью — нет, просто показалось. Просто память.
— Я молчал, — сказал Володька и прикрыл глаза. — Она положила трубку.
Костёр тихо шипел, оседая углями. Аркадий хотел что-то сказать, но не мог. Горло сдавило так, что не проглотить.
— Тогда я и запил, — Володька говорил теперь ровно, как по писаному, будто читал чужую боль, уже не свою. — Неделю, наверно, не просыхал. Потом всё-таки на работу начал ходить, но пить не перестал. А сейчас… А сейчас, наверно, выпил я свою цистерну. Не пью, но жену видеть не могу.
Он поднял голову, и Аркадий увидел его глаза — мокрые, красные, совсем не его.
— Я, где-то в глубине души жену виню в гибели Наташки. Понимаю, что это неправильно, но поделать с этим ничего не могу. Жена виновата или её красота.
Последние слова повисли в воздухе. Володька замолчал.
Прошла минута. Может, пять. Может, час.
— Так если ты Наташу любил, — голос Аркадия прозвучал чужим, хриплым, — почему на ней не женился?
Володька поднял на него взгляд. Взгляд человека, который идёт на дно и знает это.
— Некрасивая она, — сказал он совсем тихо, почти беззвучно. — Толстая.
И закрыл лицо руками.
Плечи его вздрагивали. Беззвучно. Горестно. Уха давно остыла. Костёр догорал, и только угли тускло рдели в темноте — как глаза, которые никогда не перестанут видеть эту боль.
Аркадий иногда звонил. Спрашивал «как ты». Володька отвечал «нормально», и на этом разговор кончался, потому что не было слов на эту боль. И каждый раз, когда Аркадий чистил рыбу и резал укроп, он вспоминал: запах реки, тишину и человека, который закрыл лицо руками.
И курить после этого хотелось невыносимо.