– Вера, ты куда это снарядилась? – окликнула меня Людмила Семёновна от скамейки у подъезда.
Я остановилась. В руках была сумка с текстом роли и термос с чаем.
– На репетицию.
– Куда-куда?
– В областной театр. Народный коллектив.
Она посмотрела на меня поверх очков – так смотрят на человека, который сказал что-то очень глупое.
– Куда тебе в твоём возрасте на сцену? – фыркнула она. – Стыд один. Нашла себе занятие.
Я не стала отвечать. Поправила сумку и пошла к остановке.
Автобус шёл сорок минут. Я сидела у окна, смотрела, как мелькают дома, и думала о Раисе.
В театре я занималась пятнадцать лет. Начинала в городском любительском клубе при доме культуры – маленький зал, самодельные декорации, зрители в основном свои же. Потом клуб закрыли, я перешла в народный коллектив при областном театре. Там было по-настоящему: профессиональный режиссёр, настоящая сцена, отчётные спектакли с публикой.
Константин Михайлович взял меня два года назад – после фестиваля, где наш коллектив занял первое место, а я играла главную роль. Он сам подошёл тогда за кулисами: «Вы где работаете?» Я сказала – нигде, на пенсии. Он помолчал и сказал: «Приходите к нам».
Я пришла.
Раиса была в коллективе давно – лет восемь, может, больше. Она играла крепко, уверенно, знала все роли наизусть. Когда Константин Михайлович объявил, что новый спектакль ставится под грант министерства культуры – четыреста двадцать тысяч рублей – и что главную женскую роль он отдаёт мне, Раиса ничего не сказала. Просто посмотрела – и я всё поняла.
Договор мы подписали в марте. Я получила копию, убрала в папку. Гонорар за роль – восемнадцать тысяч рублей по итогам постановки. Для меня это было не главным. Главным была роль – Анна, немолодая женщина, которая возвращает себе голос после многих лет молчания. Константин Михайлович сказал: «Эту роль не сыграет никто моложе пятидесяти. Там должна быть жизнь за плечами».
Раисе было пятьдесят три года.
Мне – шестьдесят один.
Он выбрал меня.
На первой же репетиции после объявления Раиса сказала мне тихо, пока режиссёр разговаривал с художником-постановщиком:
– Вера, ты же понимаешь, что это слишком серьёзно. Главная роль – это не кружок по интересам. Здесь нагрузка.
– Я справлюсь.
– В твоём возрасте голос садится, память подводит. Это физиология, не обида.
– Раиса, у тебя есть замечания по репетиции?
– Я говорю как коллега.
– Я слышу.
Она отошла. Но я видела – это только начало.
На следующей неделе Тоня, наш костюмер, которая работала в театре двадцать лет и знала всё, отвела меня в сторону после репетиции.
– Вера. Раиса ходила к директору. Сказала, что ты в январе лежала в больнице и скрыла это. Что можешь не выдержать нагрузку и сорвать спектакль.
– Откуда она знает, что я лежала?
– Наши дома рядом. Видела, наверное.
В январе я действительно лежала – неделю, с воспалением бронхов. Ничего серьёзного. Выписалась с хорошими показателями.
– Борис Ильич хочет тебя видеть, – добавила Тоня.
Я пришла к директору на следующий день. Борис Ильич – пожилой, аккуратный, с привычкой смотреть поверх головы собеседника – принял меня в кабинете с портретом Станиславского на стене.
– Вера Николаевна, до меня дошли сведения, что вы в начале года проходили лечение. Почему не сообщили?
– Договор мы подписали в марте. На момент подписания я была здорова. В январе был бронхит, выписана с выздоровлением.
– Есть подтверждение?
Я открыла сумку. Достала выписку из больницы – взяла её заранее, когда оформляла документы для договора. Врач тогда сказал: «Возьмите на всякий случай». Умный человек.
– Вот выписка. Двадцать девятое января, состояние удовлетворительное, ограничений по нагрузке нет.
Борис Ильич взял бумагу. Прочитал. Положил на стол.
– Хорошо. Вопрос закрыт.
– Борис Ильич. Я хочу понять, кто поставил вас в известность о моей болезни.
Он помедлил.
– Это внутреннее.
– Понимаю. Но если кто-то из труппы передаёт сведения о здоровье коллег, это разрушает атмосферу.
Он посмотрел на меня – и кивнул коротко, без слов.
Я поблагодарила и вышла.
Репетиции шли три раза в неделю. Роль открывалась постепенно – я находила в ней то, чего не видела при первом чтении. Константин Михайлович работал точно: «Здесь не горе, здесь усталость от горя – разница». «Не играй решение, играй момент перед решением». Я слушала и понимала, что это правильно.
Раиса на репетициях была тихой. Слишком тихой.
В четверг после работы Тоня снова отвела меня в сторону.
– Вера. Раиса звонила в министерство. В отдел по культуре. Сказала, что грант расходуется неправильно, что главная роль отдана без конкурса.
– У народных коллективов нет обязательного конкурса?
– Нет. Режиссёр назначает сам. Это в уставе.
– Тогда зачем она звонила?
– Хочет проверку. Думает – затормозят постановку, пересмотрят состав.
– Когда проверка?
– Сказали, в течение двух недель. Если придут.
– А премьера через три недели.
– Да.
Я пошла к Константину Михайловичу.
Он сидел в репетиционном зале с текстом пьесы и карандашом. Поднял голову, когда я вошла.
– Вера Николаевна. Что-то случилось?
– Константин Михайлович, вы знаете, что в министерство поступила жалоба на нашу постановку?
Он отложил карандаш.
– Тоня сказала?
– Да.
– Жалоба на что именно?
– Роль без конкурса.
Он усмехнулся – не весело, а с усталостью человека, который видел такое не впервые.
– Вера Николаевна, у нас народный коллектив. Режиссёр назначает состав сам – это закреплено в уставе и в условиях гранта. Я роли не разыгрываю в лотерею.
– Я понимаю. Но если придёт проверка...
– Пусть приходит. У меня всё оформлено: обоснование выбора исполнителя, ваш договор, смета. Всё чисто.
Он посмотрел на меня.
– Вас беспокоит не проверка. Вас беспокоит, что это может продолжаться.
– Да.
– Завтра у нас репетиция. Придёте?
– Приду.
– Вот и хорошо. Остальное я беру на себя.
На следующей репетиции Константин Михайлович попросил всю труппу задержаться на пять минут.
Нас было четырнадцать человек. Раиса стояла у окна, смотрела в сторону.
– Я хочу сказать одну вещь, – начал он. – Мне стало известно, что в министерство поступила жалоба на нашу постановку. Жалоба касается распределения ролей. Хочу сказать ясно: состав утверждён мной, это моё профессиональное решение, и оно не будет пересматриваться. Если у кого-то из участников есть несогласие – добро пожаловать на разговор в рабочем порядке. Но не через жалобы в ведомства. Это разрушает коллектив.
В зале было тихо. Раиса смотрела в пол.
– Это всё. Спасибо за работу сегодня.
Люди начали расходиться. Я собирала сумку, когда ко мне подошла Раиса.
– Вера.
Я обернулась.
– Я не думала, что он скажет при всех, – произнесла она.
– Раиса, ты звонила в министерство.
– Я хотела, чтобы было по-честному.
– По-честному – это конкурс, да? Чтобы тебе тоже дали шанс.
Она не ответила.
– Я понимаю, что ты хотела эту роль. Но ты выбрала неправильный способ. Директор знает. Режиссёр знает. Весь коллектив слышал, что он сказал. Это сделала ты сама.
Я застегнула сумку и пошла к выходу.
Она не окликнула меня.
Через неделю Раиса ушла из коллектива – написала заявление. Константин Михайлович сообщил мне об этом коротко, без подробностей: «Ничего не изменится. Репетируем по плану».
Я кивнула.
Пошив моего сценического костюма обошёлся театру в одиннадцать тысяч пятьсот рублей – тёмно-синее платье с отделкой, длинное. Тоня примеряла его на мне почти два часа, переставляла булавки, отходила, смотрела. Потом сказала: «Вот теперь Анна».
В день премьеры я вышла из подъезда в половине пятого. У скамейки стояла Людмила Семёновна.
– Куда это ты? – спросила она.
– Премьера сегодня.
Она прищурилась.
– В том самом театре?
– Да.
– Главная роль?
– Главная.
Она молчала секунду. Потом сказала – не злобно, скорее растерянно:
– Ну надо же.
Я подумала: вот именно.
Поправила сумку и пошла к остановке. Автобус уже показался на повороте.
За пятнадцать лет на сцене я поняла одно: людей, которые говорят «куда тебе», становится меньше именно тогда, когда ты всё-таки идёшь.
А вы когда-нибудь делали что-то, от чего вас отговаривали все вокруг – и не пожалели?
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: