Вечер прощания.
В столовой пахнет выпечкой и расставанием. На столах пирожные с кремом, компот, плов. Но никто не ест.
Люся ковыряет вилкой салат и не поднимает глаз. Дима впервые за две недели не шутит. Он просто держит её ладонь в своей, как держат хрупкую вещь, которую вот-вот разобьют.
Алексей наклоняется ко мне. Шепчет так, чтобы не слышали остальные:
— Мир. Я тут одну мысль прокручивал. Всю ночь.
— Опасную?
— Самую опасную из всех. Давай сбежим.
Я не понимаю сначала. А потом он продолжает:
— Не прямо сейчас. Через месяц. Я разберусь с домом. Ты соберёшь вещи. Снимешь квартиру в Сургуте. Буду приезжать с вахты — и только к тебе.
— А жена? — спрашиваю прямо. Без дрожи в голосе.
— Она меня уже отпустила, — говорит он и сам не верит своим словам.
— Нет, Алёша. Ты её не отпустил. Ты боишься пустоты. А я не хочу быть твоим воздухом, которым ты дышишь, когда задыхаешься. Я слишком старая, чтобы играть роль запасного аэродрома.
Он молчит. Смотрит в тарелку.
Люся под столом сжимает мою ногу — то ли «не смей», то ли «давай, добивай». Но я уже всё сказала.
Я допиваю компот. Сладкий до тошноты.
Утро перед отъездом.
Мы идём по парку в последний раз. Он молчит. Я тоже. Слова кончились.
На скамейке у Зеркального пруда он вдруг говорит:
— Вчера ты назвала меня трусом.
— Нет. Я сказала, что ты боишься.
— Какая разница?
— Трус убегает. А ты просто не знаешь, как правильно сделать. Но хочешь. Это разница.
Он берёт мою руку. Смотрит на неё, как на карту сокровищ.
— Знаешь, Мира, я за две недели понял одну вещь.
— Какую?
— Я не хочу доживать. Я хочу жить. С тобой. Прямо сейчас. Здесь. Даже если через год разбежимся. Но ты не даёшь мне шанса.
— Я не даю шанса? — я поворачиваюсь к нему. — Я тебе дышать помогала. Ингалятор. Чай с чабрецом. Терренкуры в 7 утра. Я тебе свой пульс дарила — 120 ударов на Сосновой горке. А ты говоришь — «не даю шанса»?
Он краснеет. Вздыхает как паровоз.
— Хорошо. Приеду. Через три месяца. Без жены. Без обещаний. Просто приеду и постучу в твою дверь.
— А если не открою?
— Откроешь, — улыбается. — Кто же откажется от мужчины с термосом и новой парой палок для ходьбы?
Я смеюсь. Это наше последнее совместное утро.
День отъезда. Сборы.
Витька уже загрузил чемоданы. Люся целует Диму с такой силой, что у того гнутся очки.
— Приезжай, старый, — шепчет она. — И не вздумай умереть без меня.
— Без тебя и не получится, — отвечает Дима.
Алексей стоит у колоннады. Не двигается. Просто смотрит.
Я подхожу. Молча. Он достаёт из кармана мятный леденец — нашу с ним дурацкую традицию, когда я задыхалась.
— Возьми. Пригодится в дороге.
— Алёш…
— Не надо, — перебивает. — Не прощайся. Это не прощание.
Он быстро целует меня в уголок губ и отходит.
Я сажусь в машину.
Витька включает поворотник.
— Трогаю, тёть Мир.
— Давай.
Машина отъезжает. Я смотрю в зеркало заднего вида.
Алексей стоит всё так же. Потом поднимает руку — не машет, а показывает большой палец. Мол, всё пучком.
Я не плачу. Я слишком стара для слёз. Я просто закрываю глаза и выдыхаю.