— За пятьдесят рублей в день в этих ваших Одноклассниках — сами копейки нищие зарабатывайте! — кричала я подругам, закатывая глаза так, что чуть не потеряла контактную линзу.
Это был 2022 год. YouTube-канал, 40 тысяч подписчиков и две тысячи долларов в месяц. Не рублей — долларов. Я специально ездила в банкомат, где выдавали валюту, просто чтобы подержать купюры. Запах свежих долларов — это отдельная история.
«Кристина, интернет — это ненадёжно», — говорила Света, восемь лет проработавшая бухгалтером за 35 тысяч. Я улыбалась и молчала.
А потом YouTube заблокировали.
Медленно, мучительно: сначала упала монетизация, потом деньги перестали выводиться, потом — охваты. Три года монтажа по ночам, съёмок в выходные, идей для роликов во время чистки зубов. Блогер — это не человек с телефоном. Это маленькая фабрика, где директор, рабочий и уборщик — один и тот же человек.
Но тогда я этого не ценила. Думала, так будет всегда.
Звонок
— Кристина, здравствуйте. Я из команды Одноклассников. Мы видели ваш контент, он нам очень близок по духу. Предлагаем вам попробовать у нас.
Я чуть не засмеялась прямо в трубку.
— Одноклассники, — повторила я медленно, как будто проверяя слово на вкус. — Это где моя тётя Надя ставит лайки под фотографиями роз?
— Именно. И у вашей тёти Нади там миллионы таких же людей.
Я согласилась. Не потому что верила. Потому что надо было с чего-то начинать.
Мой 24-летний гражданский муж Вадим, продавец шаурмы. Вначале я видела в нём основательного, немного простоватого, но надёжного парня. Уставший после работы, он приходил домой, пахнущий специями, и сразу погружался в компьютерные игры. Я списывала это на усталость. Старалась изо всех сил — и на кухне, и на канале в ОК, где статьи о рецептах и уходе за животными приносили хороший доход. Вот только денег я фактически не видела.
Первые месяцы на новой платформе были унизительными.
Я делала то, что умела: снимала рецепты, писала о Жорике — моём белом сфинксе с мордой аристократа и повадками маленького тирана. И не понимала, почему это не работает.
В рекомендациях крутился «Нейро-котик» — анимация, где виртуальный кот танцевал и делал буквально ничего. Миллион просмотров. Мой торт «Наполеон», который я готовила два часа, снимая каждый слой — пятьсот.
Я закрыла телефон. Открыла. Закрыла снова.
Потом наткнулась на статью «Нейро-тёща» — нейросеть, юмор, двести тысяч дочитываний. Моя статья про фаршированные перцы с пошаговыми фото — двести. Ровно. Я даже подумала, что это я сама их и набрала, перечитывая в поисках ошибок.
Мир был несправедлив. Но я продолжала работать.
«Маме моей совсем плохо, Кристинка, — говорил Вадим, когда я просила помочь с идеями для блога или починить дверцу шкафа. — Ей в деревне тяжело, одной… Нужна поддержка». Деревня в Липецкой области, старенькая мама… Я, как дура, верила. Сердце сжималось от жалости. Откладывала на «мамин фонд» большую часть заработанного. Он говорил — мама болеет, нужны лекарства. Я зарабатывала больше, чтобы помочь.
Так продолжалось семь месяцев. Канал набирал обороты, подписки росли, лайки исчислялись тысячами. Но деньги — все до копейки — уходили на «больную маму». А я, дурочка, радовалась, что он такой заботливый сын.
Однажды я сидела за компьютером и подумала: а что, если позвонить маме? Просто так — пожелать здоровья, сказать, что переживаю. Нашла в его телефоне номер «Мамка» и набрала.
— Алло?
Грубоватый, бодрый, совершенно не больной голос.
— Здравствуйте, это Кристина, жена Вадима. Знаю, что вы болеете, он помогает вам… Вы, наверное, сиделка?
Пауза. Потом:
— Какой такой больной маме?! Я здорова, как бык! Трактор, семь коров, четырнадцать поросят и два поклонника! Четыреста банок за лето закатываю — норма! Вадим мне никогда ничего не давал — только звонит, ноет, что денег мало, что ты не работаешь, готовишь плохо, да Одноклассниками страдаешь… Это я ему каждый месяц десять тысяч на выживание шлю!
Мой мир рухнул. Здорова? Трактор? Поросята? Два "этих".
— Спасибо… за информацию, — прошептала я и отключилась.
Вадим мирно спал на диване. Его телефон лежал рядом. Руки дрожали, когда я взяла его. Пальцы сами открыли ВКонтакте. Переписка. Профиль «Гуля» — зрелая восточная женщина с ярким макияжем, без четырёх передних зубов, с массивными золотыми серьгами.
Я начала читать.
«Гуля, зайка, сегодня вечером готовь ужин, я приду пораньше».
«Хорошо, мой хороший. А когда купишь тот золотой браслет?»
«У своей курицы денег возьму и куплю, солнышко».
«Ах, Вадимчик, где я ещё продавца за пять тысяч в месяц найду? А ты ещё и золотые украшения даришь…»
«Ты помнишь, как ты мне на 8 марта билет подарил? Бизнес-класс, Дубаи!»
8 марта. Я вспомнила. Вадим тогда сказал — нет денег, не может купить ничего стоящего. И подарил тапочки. С ромашками.
У меня потемнело в глазах.
Я прошла на кухню. Набрала ведро воды. Вернулась к дивану и вылила его на спящего Вадима.
— ААААА! — он подскочил, как мокрая собака.
— Знаешь что, Вадим? — мой голос был холоден, как лёд. — Я всё знаю. Про Гулю. Про маму-трактористку. Про то, куда шли мои деньги.
Я начала хлестать его мокрым полотенцем. Он закрывался руками:
— Нет, Крис, она меня заставила! Угрожала крапивой, если не подарю!
— Бизнес-класс в Дубаи — это от страха крапивы?!
— Я боялся её!
— Её боялся, а меня нет?! Сваливай к своей Гуле. Вещи твои — вот!
Я сгребала его одежду, диски, форму продавца — всё летело в сумки. Открыла балконную дверь. Одна за другой сумки полетели вниз, плюхаясь на асфальт.
— Гуляй — тебе там самое место!
Вадим в одних трусах выбежал на балкон:
— Кристина, прости! Я всё исправлю! Я тебя люблю!
— Иди к своей Гуле. Пусть крапивой лечит. Прощай.
Я захлопнула дверь. Снизу донёсся смех — громкий, заразительный. Баба Люба стояла у окна, качаясь от хохота:
— Ага, попался, любитель шаурмы! А на мотоцикле-то каком ездит — небось тоже не на свои!
Я выглянула с балкона:
— Баба Люба, мотоцикл куплен с моей карты и оформлен на меня. Так что пусть теперь ходит пешком. И квартира моя — от бабушки досталась. Так что, Вадим, дорогой, прощайся и с крышей.
Снизу ещё долго что-то кричали. Я закрыла окно. Внутри было пусто и поразительно спокойно.
Канал рос. Медленно, упрямо — как растение, которое поливают каждый день и не ждут чуда. Иногда ночью думала: может, просто взять нейросеть и сделать что-то вирусное? Но вставала и шла снимать рецепт. Я умела только так — честно.
Однажды вечером зашла в эфир ОК без сценария и без идеи. Вино, которое должно было пойти в соус, пошло в бокал — потому что устала. И начала говорить. Про работу. Про то, каково это — когда нейро-котик собирает миллион, а твой честный «Наполеон» — пятьсот. Про то, что хочется бросить, но не умеешь. И — само вырвалось — чем занимался мой бывший, пока я всё это зарабатывала. Без имён, в рамках правил площадки. Только суть.
Через двадцать минут в эфире было пятьдесят тысяч человек.
Комментарии летели быстрее, чем я читала: «Моя история». «Узнала себя». «Держись». Я допила бокал и заплакала прямо в эфире. Не от горя — от того, что наконец почувствовала: меня слышат.
А потом оказалось, что искусственный интеллект — не враг. Тот самый ИИ, которым делали нейро-котиков, умел кое-что полезное: сам нарезал из длинных видео короткие моменты. Находил самые живые куски — смех, слёзы, неожиданную фразу — и собирал нарезку. Без моего участия. Ночью, пока я спала.
Утром — плюс сто тысяч просмотров. Потом ещё. Потом ещё.
Может, нейро-котик был не врагом. Может, просто шёл впереди и показывал дорогу.
Прошло немного времени. Гуля бросила Вадима — её ларёк с шаурмой закрыли, и содержать его стало незачем. Самого Вадима с работы выгнали. Баба Люба рассказала с удовольствием.
Я же ощутила свободу и ушла в работу с головой. Деньги текли рекой. Я стала увереннее, энергичнее.
Но однажды поняла, что внутри что-то осталось незакрытым.
Не знаю, зачем поехала. Наверное, хотела поставить точку. Купила белые пионы и поехала.
На пороге стояла девушка — лет двадцать, стройная, красивая без усилий.
— Доставка?
— Нет.
Она всё поняла. Обвилась вокруг Вадима, который маячил в проёме с видом приговорённого:
— Пирожочек, это та самая? Ты знаешь, что потеряла? Он геймер, ему донаты шлют!
— Десять тысяч, наверное? — улыбнулась я.
Она запнулась. Кивнула. Добавила торопливо:
— Скоро больше будут!
Смех стоял комом в горле. Тело тряслось, из глаз текло — со стороны наверняка выглядело как зависть. Она ещё что-то говорила про танцы на камеру, про свой блог. Я дрожащими руками протянула цветы:
— Вам.
Она расцвела победно. А я пошла к машине, держась за стену — не от горя, а потому что смеяться было нельзя.
В машине закрыла дверь — и всё. Ржала до слёз, стучала по рулю. Думала: вот сейчас он смотрит из окна и объясняет ей: «Видишь? Страдает, понимает, кого потеряла». И от этого было ещё смешнее.
Потом утихла. Сказала вслух:
— Господи, спасибо, что спас. Поняла урок. Объеду всю родину, поблагодарю каждого зрителя, спасу сколько смогу животных из приюта. Спасибо, матушка-земля. Забуду про грязную зеленую бумажку!
Жорик в переноске коротко сказал: «Мрр».
Я повернула ключ. Из динамиков:
«Запомни меня пьяным, молодым…»
Спустя пять месяцев я приехала в автосалон. Красный Aston Martin DBX707 стоял на солнце. Жорик устроился на пассажирском сиденье с видом человека, которому это давно было положено.
— Вот так, Жорик, — я погладила его бархатистую спинку. — Больше никаких Вадимов. Только мы с тобой и жизнь, которую сами построили.
Однажды Жорик, лёжа у меня на коленях, случайно лапкой открыл переписку с читателем по имени Андрей — ветеринар, умный, спокойный. Мы переписывались уже несколько недель, сначала про здоровье Жорика, потом про всё остальное.
Однажды вечером он написал: «Кристина, я бы очень хотел встретиться. Не только как с блогером — как с интересным человеком».
Я перечитала сообщение. Улыбнулась.
За окном шёл тёплый дождь. Жорик мурлыкал на коленях. В кружке был кофе.
Я ответила: «Давай».
Просто — давай. Без страха. Без торопливости. С любовью к себе.
