В рукописном альманахе Корнея Чуковского, куда писатели вписывали шутки и автографы, сохранилась короткая перепалка.
Евгений Петров написал: «Моя жена Валентина в шестилетнем возрасте выучила Вашего "Крокодила" наизусть», а чуть ниже Юрий Олеша приписал: «Петров умалчивает, что его жене был посвящён роман "Три толстяка". Она выросла и вышла замуж за другого».
За этой шуткой стояла история, в которой одному досталась сказка, а другому женщина.
Это лишь одна страница из биографии человека, которому судьба подкидывала сюжеты покруче любого романа.
Начнём, читатель, не с начала и не с конца, а с окна в Мыльниковом переулке.
Москва, середина двадцатых. Юрий Олеша, фельетонист газеты «Гудок», живёт в общежитии для бездомных литераторов при типографии, через стенку от Ильи Ильфа.
Напротив, в доме на другой стороне переулка, у раскрытого окна часто сидит девочка с книжкой. Ей лет двенадцать-тринадцать, рядом красивая говорящая кукла, подаренная отцом. Девочку зовут Валя Грюнзайд, она дочь бывшего чаеторговца, поставщика Императорского двора.
Читает сказки Андерсена.
Олеша, как вспоминал журналист Арон Эрлих, поклялся написать для неё книжку не хуже великого датчанина, и написал «Три толстяка». Книгу четыре года не печатали (сказки считались мещанской литературой), но когда в 1928-м она всё-таки вышла с иллюстрациями Добужинского, на первой странице сияло посвящение Валентине Леонтьевне Грюнзайд. Олеша говорил друзьям, что растит себе невесту.
Не вышло. Валя выросла, превратилась в красавицу с (как тогда выражались) «овалом лица с полотна французского мастера», и выбрала не сказочника, а совсем другого человека.
Читатель спросит, кого же? А вот тут придётся вернуться в Одессу, к семейству Катаевых.
Пётр Васильевич Катаев, учитель словесности, остался вдовцом с двумя сыновьями на руках. Его жена Евгения Ивановна, пианистка, угасла от воспаления лёгких вскоре после рождения второго ребёнка, в 1903 году. Мальчиков помогала растить её незамужняя сестра Елизавета. Старшего звали Валентин, младшего Евгений.
Оба учились в 5-й одесской классической гимназии. Валентин рано начал писать стихи и ушёл на фронт Первой мировой. Младший Женя рос тише, зачитывался Майн Ридом, ездил с отцом на пароходе в Турцию и Грецию, а когда началась Гражданская война, ему не исполнилось и семнадцати.
Весной 1920-го, когда в Одессе не осталось ни власти, ни порядка, чекисты пришли за обоими. Валентину припомнили офицерские погоны, Евгения взяли заодно, как родню.
Из ста арестованных по тому делу к стенке могли поставить добрую половину. Братьям повезло нелепо и чудесно, потому что на допросе их узнал чекист Яков Бельский, бывший художник, завсегдатай тех же литературных вечеров, где выступал молодой Валентин.
Обоих отпустили «за непричастностью», а Женя на допросах ещё и скинул себе годок, прикинувшись несовершеннолетним, и потом всю жизнь в документах стоял1903-й вместо настоящего 1902-го.
Пока братья сидели в тюрьме, у их отца случилось кровоизлияние в мозг. Пётр Васильевич ушёл в 1921-м, так и не увидев сыновей. Они не успели ни проститься с ним, ни попасть на отпевание.
Двадцатилетний Женя Катаев пошёл служить инспектором одесского угрозыска. Сам потом признавался, что жить себе отмерял «дня три, четыре, ну максимум неделя», а в шутливой совместной биографии, написанной позже вместе с Ильфом, они отметили с усмешкой, что «первым его литературным произведением был протокол осмотра трупа неизвестного мужчины».
Литература началась с криминальной хроники. Ещё в гимназии у Жени был закадычный товарищ, Сашка Козачинский, начитавшийся Майн Рида мальчишка, с которым они порезали пальцы осколком стекла и дали кровную клятву на верность (всё по книжкам, всё серьёзно).
После революции Козачинский успел послужить милиционером, а потом вдруг оказался по другую сторону, сколотил шайку налётчиков и грабил обозы. Одесса двадцатых, читатель, жила по собственным законам.
В 1922-м, когда угрозыск накрыл банду, Женя Катаев ворвался на чердак и увидел своего побратима. Козачинский не нажал на курок, он опустил руку и сдался.
Дело слушалось в августе 1923-го, прокурор требовал высшую меру. Катаев написал все бумаги, какие мог, обил все пороги. Приговор Козачинскому смягчили до лагерного срока, а через два года амнистировали. Осенью 1925-го Сашка вышел за ворота и увидел мать, постаревшую за эти годы лет на двадцать, и Женю, который когда-то надел на него наручники.
Вот и разберись, читатель, где тут верность, а где долг!
К тому времени Женя Катаев уже жил в Москве, перебрался осенью 1923-го к старшему брату. Тот не давал ему покоя. Жена Валентина Катаева потом рассказывала, что не встречала братьев, которые были бы так привязаны друг к другу.
«Собственно, Валя и заставил брата писать», - говорила она. Каждое утро (а Валентин был жаворонок) он хватался за телефон и будил младшего.
— Ладно, ругайся дальше, — говорил Валя и клал трубку.
— Да я ещё сплю! — кричал Женя, но всё-таки садился за стол.
Именно тогда, в 1924-м, появился псевдоним. По словам писателя Виктора Ардова, «по щепетильности своей Евгений Петрович полагал нужным уступить свою настоящую фамилию старшему брату». Просто взял отчество (Петрович) и отрезал до «Петров». Так и ходил всю жизнь чужим именем в собственной биографии.
Потом в его жизнь вошла Валентина Грюнзайд.
Олеша, много лет рассказывавший ей сказки, как раз опубликовал своих «Толстяков» с заветным посвящением.
Не скрою от читателя того, что Петров ухаживал по всем правилам, водил в кафе и театры, дарил цветы и шоколадные наборы, отвозил домой на извозчике.
Свадьба состоялась 1 апреля 1929 года, и, как вспоминал Ардов, невесте пришлось слегка прибавить возраст, чтобы обмануть регистраторшу в загсе.
Олеша шутил об этом до конца дней, запись в «Чукоккале» тому свидетельство. При переиздании он сменил посвящение «Трёх толстяков» и адресовал их уже своей жене Ольге Суок. Сказка ушла к другой, а Валентина Леонтьевна прожила с Петровым до конца его жизни.
Всю его жизнь.
Молодожёны заняли комнатку в Кропоткинском переулке (тесную настолько, что она стала прообразом знаменитой «Вороньей слободки» из «Золотого телёнка»).
Здесь Ильф и Петров работали бок о бок. Идея «Двенадцати стульев», к слову, принадлежала старшему Катаеву. Валентин однажды бросил им обоим одну фразу.
— Стулья! В одном из стульев запрятаны деньги. Их надо найти.
Условие он поставил простое, что на титуле должно стоять его имя, а после публикации авторы подарят ему золотой портсигар.
Подарили!
13 апреля 1937 года Ильф угас от давней болезни лёгких, не дожив до сорока. Через два года у Петровых родился второй сын, которого назвали Ильёй. Мальчик вырос, выучился на композитора и написал ту самую песню «Стою на полустаночке» для Валентины Толкуновой, но отец этого уже не застал.
Когда началась война, Петров ушёл на фронт с корреспондентским удостоверением «Правды» и Совинформбюро. Ходил на лидере «Ташкент» к осаждённому Севастополю, не покидал палубу, пока над головой свистели осколки. Увозил с собой неоконченный очерк «Прорыв блокады».
Второго июля сорок второго транспортный борт, на котором Петров возвращался из южной командировки, попал под атаку «мессершмитта» и зарылся в степной курган близ села Маньково в Ростовской области.
Писатель Аркадий Первенцев, сидевший в том же фюзеляже, потом в подробностях описал произошедшее в воспоминаниях, приведённых в мемуарах Давида Ортенберга, редактора «Красной звезды».
Все остались живы. Все, кроме одного. Это был Евгений Петров. Ему не исполнилось и сорока.
За что судьба мстила ему? Мать он не помнил вовсе; с отцом не успел проститься; друга детства пришлось взять под арест собственными руками; соавтора давно не было рядом; в тот июльский день из целого самолёта судьба выбрала его одного, будто по списку.
Козачинский, гимназический побратим, к тому времени угасал в эвакуации, в Новосибирске, в бревенчатом доме без водопровода и отопления на улице Свердлова. Болезнь лёгких, обнаруженная ещё в тридцать седьмом, забирала его силы день за днём, но когда пришла весть, что Жени больше нет, Козачинский перестал вставать с кровати.
Восьмого января 1943-го его не стало, а на следующий день местная газета напечатала о нём три скупых строчки. Ему тоже не было сорока. Мальчики из одесской гимназии, которые когда-то порезали пальцы осколком стекла, один за другим закончили путь, с разницей в полгода.
Если вам понравилась статья, ставьте 👍 и подписывайтесь на канал. Пишите в комментариях, какие ещё истории из мира советской литературы вы хотели бы прочитать?