Один мой друг умер из-за любви. Все думали, это пуля вошла ему в затылок, когда он покупал дурь. Нет, не пуля — любовь. И вены его были истыканы не иглами, а острыми яростными жалами любви. Для неё обычное дело вытворять подобные штуки. Это она правила дуло Дантеса, она остановила сердце Хендрикса. Любовь всегда с весёлым хрустом перемалывает наши кости ради нас самих. Проси пощады, вымаливай прощение, а она без устали будет наносить раны, одна глубже другой. И оттуда фонтаном будет вырываться не кровь, а семя, которое уже не принесёт жизни, а прожжёт насквозь, словно серная кислота.
Любовь здесь принимает самые невероятные формы. Её ножи крутятся медленно, входят в тело плавно и мягко, кромсая, как говядину на фарш. Каждый день любовь гонит нас — нет сил отдышаться. Беги или не беги, а её мясорубки отделают так, что не раз взмолишься о пощаде. Небо есть небо, а земля — это земля. И тот, чья это вотчина, крутит потихоньку мясорубку любви, задумчиво перебирая наши сердца.
Утром мы с Бертраном позвонили старому другу Бананану узнать, не хочет ли он поиграть с судьбой и встретиться. Нам было весело, мы только что сбежали из трущоб и хохотали у телефонной будки, подмигивая друг другу. В одной из коробок с кассетами нашлась забытая заначка Серёгиных денег — отличный повод покутить с друзьями. На том конце провода нам сказали, что несколько дней назад Бананан уже сыграл с судьбой и его убили.
Художник Бананан безобидно торчал на игле, рисовал бабочек и рыбок и легко соглашался на любые авантюры. Многие его любили и считали другом. Он разбирался в музыке, фильмах, читал стоящие книги и не любил сидеть дома. Никто из друзей не предполагал, что он раньше других спустится в долину мёртвых, заставив остальных оглянуться и увидеть, что след за спиной исчезает. Так уж здесь устроено — жизнь соткана из непрерывных звонков от смерти.
В обычный день Бананан вышел из дома. Денег хватало только на грамм, но Бананан знал, где трутся плохие парни, всегда готовые на худшее. Они по-своему решали простые уравнения из двух неизвестных. Отсутствие денег — это была не их проблема.
«А где Женечка? — вспомнил Бананан о подружке. — Чёрт, мы же с ней разругались вчера, теперь я вроде как один. Как только достану, сразу ей позвоню».
Плохие парни сидели на лавочке у кинотеатра «Россия» и косились на мир, как на дохлую жабу.
— Привет, Бананан, — сказали, как выплюнули, они.
— Привет. Есть чего?
— Можно заморочиться.
— У тебя на сколько?
— Не хватает на два.
Плохие парни переглянулись. Они раздобыли сегодня старенький ствол и хотели пустить его в дело. Бананан им не нравился — был слишком смазливым и смотрел на мир как на бабочку. Он ещё и рисовал всюду этих дурацких бабочек и рыбок. А разглядывать он их мог часами.
— Ну чего, замутим? — спросил Бананан.
— Замутим, — усмехнулись плохие парни.
Только когда увидел испуганные глаза продавца и почувствовал холод металла на затылке, Бананан подумал: «Стоило ли ругаться вчера? Сегодня могло быть иначе… Хотя… Сегодня, вчера — одна хуйня. Кто же это сказал?» А потом он увидел больших бабочек, похожих на парусники Антимаха и мадагаскарские кометы, они порхали вокруг его головы. Плохие парни тоже увидели разноцветных бабочек, нимбом окруживших голову Бананана, и в бешенстве прострелили её, хотя хотели лишь припугнуть. Потом забрали ключи от его квартиры и обобрали торговца. Спустя неделю в квартире Бананана плохих парней и повязали, когда они уже обжились, привыкнув к разрисованным бабочками и рыбками стенам.
Каменный зверь безучастно нюхал наши пятки, наблюдая, как, подавленные, мы брели по улицам. Сколько раз ему приходилось видеть опустошёнными тех, кто считал мир своим приобретением и убеждался в обратном?
На краю города вышли к обрыву. Внизу блестела река. Долго стояли над Обью и, как два безработных авгура, наблюдали за птицами, летающими у воды.
— Чайки? — спросил я.
— Стрижи, — ответил Бертран.
В такие мгновения особенно чётко понимаешь, как стремительно в мире одно сменяется другим. Зелёный лес обращается в сгоревший амбар, летевшая птица в отбивную из перьев и костей, а то, что вчера называлось значительными словами «любовь» и «жизнь», просыпается песком сквозь пальцы. Мгновения, которые ранят, словно край остро отточенной бритвы. И потом несёшь эти мгновения в себе, как не остывающие угли.
Я вспомнил, как недавно ездил в Польшу к другу, Стёпе Разину, и у подножия Татр на окраине маленького польского городка Закопане получил предсказание от девицы по имени Сильвия. Её прабабушка, цыганка, во времена Речи Посполитой лично гадала великому князю Мирославу. Род их шёл от Сильвии Аквитанской, путешествовавшей в четвёртом веке в Нижний Египет. Наша неожиданная встреча под дождём в горах, откуда я хотел пробраться в Словакию, стала знаком будущей жизни, где друг друга находят по зову сердца.
Сильвия сидела у горного ручья, мыла клубнику и вишню. Заморосил дождик, и её часы остановились. Капли летели, как сквозь сито; тропинки, недавно полные туристов, опустели в несколько минут. Сильвия боялась опоздать на вечерний поезд и, увидев человека, спускавшегося с котелком к воде, спросила о времени.
Несмотря на языковой барьер, мы всё же выяснили, что близки. Сильвия показала альбом, хранивший аккуратно собранный в горах гербарий. Я узнал многие растения и пообещал проводить её на поезд. По дороге учил Сильвию пулять вишнёвыми косточками при помощи большого и указательного пальцев. Смеясь, Сильвия рассказала, что сначала приняла меня за английского студента, которому предстоит весёлая свадьба, где он сломает ногу. Признавшись, что умеет гадать, она взяла мою ладонь. Сильвия предсказывала, что, прежде чем войти в новую жизнь, я буду обречён на долгую пыльную и голодную дорогу бродячего пса, чьи лапы в вечном стремлении бежать ничего не обретают и не оставляют за своей спиной. И мир этого пса похож на обглоданную кость, которую он тащит в пасти. Мне не очень понравилось такое предсказание, и я поморщился.
— Но, как говорил Фома Аквинский, человек сильнее звёзд и заклинаний, ему дано Богом побеждать свои страсти, — в заключение сказала Сильвия и загадочно добавила: — А большой воды тебе не избежать.
Навсегда я запомнил Сильвию, её предсказание, и записал адрес: Sylwia Imiolczyk, ul. Tęczowa 3/12, 44-200 Rybnik, Polska. Передайте кто-нибудь привет, если будете в тех местах!
Я поделился воспоминанием с Бертраном. Он сразу предложил окунуть мою голову в холодную воду.
— Я не верю в предсказания, — добавил он.
— Почему?
— Потому что вообще ни во что не верю.
Вечером из криминальной хроники мы узнали, что неделю назад наш обманщик Сергей тоже получил свою пулю в голову где-то в самарской гостинице. Его нашли в номере, при нём имелась только фотография, которую он сентиментально носил в нагрудном кармане — на ней мы весело смеёмся и обнимаемся, в руках воздушные шары на лентах, нас пятеро, не считая собаки: Бертран, Эльза, Сергей с подругой-художницей Настей и я. Но это мы узнали не из телевизора, как и то, что деньги, которые должны были быть у Сергея, не нашли. У серьёзных людей остались кое-какие вопросы, которые они хотели задать нам. Ко мне на старую квартиру уже дважды приходил участковый, а ночью кто-то пытался выломать дверь.
Мы прятались несколько дней, пропивая последние деньги на даче у Джонни и Марьяны. Находиться в городе было небезопасно.
— Сидите здесь и никуда не выходите, — советовал Джонни. — Я что-нибудь придумаю.
— От кого прячетесь? — спрашивала Марьяна, приезжая на дачу.
— Не выдавай нас, это связано со смертью принцессы Дианы.
— Да ну вас, совсем крыша съехала от синьки.
Вскоре Джонни нашёл нам работу далеко в горах Уймонской долины.
Перед отъездом мы зашли в трущобу забрать кое-какие вещи. На середине комнаты, обняв тапку, лежала мёртвая крыса. Бьюсь об заклад, она умерла от одиночества, скучая без нас. Крысы очень умные существа, живут здесь более тридцати миллионов лет и уж в людях-то они разбираются. Точно говорю, она привязалась к нам, почувствовав, что попала в хорошую компанию. Парни, любящие повеселиться, послушать хорошую музыку и смастерить что-нибудь, пришлись ей по нраву. А то, что мы кидались на неё с палками, оскорбляло её не больше, чем если бы мы, наоборот, объявили ей бойкот. С чего крысам обижаться на людей и вести себя как люди? Оказывается, между нами завязались тёплые отношения, а мы не заметили, забыв про нашего тайного товарища. Вот она и умерла от тоски.
— Всё ясно, — сказал Джонни, ходивший с нами. — Её убили бандиты. За то, что она связалась с вами.
— Мышка, мышка, на́ тебе зуб костяной, дай нам коренной, — брезгливо проговорил Бертран, выбрасывая нашего верного друга в ведро.
За день до отъезда я осторожно выбрался в город встретиться с Ракетой. Она стояла у входа в кафе и курила. Увидев меня, обрадовалась и предложила поехать к нам в трущобы. Узнав, что завтра утром мы уезжаем в горы, она завелась не на шутку. Сначала пошли к Джонни и Марьяне, живших в двух кварталах от кафе. Не успели позвонить в дверь, как поняли, что в квартире вовсю скандалят.
Что-то ударилось о дверь и разлетелось на части.
— Ох ты, дура! Разбила будильник! — Джонни тоже что-то запустил в ответ.
— Моя любимая кружка! — завопила Марьяна. — Я тебя ненавижу! Ненавижу! Козёл!
— Сейчас сама полетишь вслед за своей долбаной кружкой!
Потом что-то рухнуло, и Джонни завыл от боли, а через мгновение испуганно закричала Марьяна.
— Скорее всего, это надолго, — сказала Ракета.
— Влюблённые бранятся, только тешатся, — добавил я.
Видимо, согласные с моим замечанием, влюблённые так завопили, что на площадке отвалился кусок штукатурки.
— Надо бы милицию вызвать, — обратилась из-за дверей соседка, слушавшая концерт с самого начала. — Как бы они там за ножи не взялись.
— Вызывайте лучше скорую помощь, — посоветовал я.
И мы ушли.
На ночлег остановились в другой квартире, увешанной Махакалами и фото Оле Нидала. С вечера там проходила лекция по буддизму, сведущие чуваки неторопливо рассказывали обо всём понемногу и делились практикой. Ракета слушала с нескрываемым интересом, ей это годилось — буддизм объяснял её беспокойную жизнь.
В отличие от Ракеты, я не мог похвастать, что это мой день. В тот момент, когда я прикидывал, в каком углу нам завалиться друг на друга и как долго продлятся наши отношения, один из лекторов, просветлённый мужик со сломанным носом, несколько лет овладевавший знанием в непальском монастыре, предложил Ракете уединиться и подробно разобрать тему лекции. Она без колебаний согласилась.
Я не подал виду, что расстроился. А когда они ушли, спустился в лавку и купил вина позабористее. Пожилому усатому продавцу я пожаловался, что брат переспал с моей невестой. Усач сочувственно вздохнул, а я поинтересовался, как он относится к тому, что буддисты советуют не привязываться к людям и дарить любовь всем.
— Всем? — переспросил продавец.
— Всем.
— Так нельзя.
— Почему?
— Нельзя, — удручённо покачал головой продавец. — Плохое слово получается.
— Вот то-то и оно, — согласился я.
Лекция закончилась, и те, кто остались, налегли на вино.
— Я же говорил, не связывайся с Ракетой, — напомнил Бертран, присутствовавший на лекции. — Это только начало.
— Думаешь, я ещё хоть раз подпущу её к себе? — подавленно проговорил я.
— Конечно, куда ты денешься, ведь она уже пустила яд в твою кровь. Это как с вампирами, ты теперь такая же тварь, как и она.
Всю ночь я поругивал буддизм, стуча бутылкой о стакан.
Утром Джонни провёл дворами к микроавтобусу, в котором кроме водителя сидел ещё один человек.
— Ну, давайте, ребята, удачи. Надеюсь, скоро увидимся, — сказал Джонни.
Ехавшего с нами на заработки в горы звали Артём. Был он постарше и жизнь проводил активнее: в девяностых разбойничал в Питере, расстреливая витрины и пугая мирных граждан разбойничьими выходками. Повидал бандитский сериал и, чудом избежав смерти, решил жить иначе.
Дорога шла через перевалы, где облака лежали как подушки. Осточертевший город остался далеко позади, с каждым километром дышалось легче. Горы обещали исцеление от болезней, волнений и обид.
В Уймонскую долину спустились под вечер и сразу запряглись в работу. Разгрузили машину, заготовили дрова, наскоро поужинали и легли спать, чтобы с рассветом взяться за инструменты.
В доме с нами жил Николай, исполнявший обязанности истопника и завхоза. Но прежде всего он был бахаи́. Не пил, не курил и уделял большое внимание спорам о религиозных предрассудках. Если кто-то при нём заикался о Боге, он, как заправский боец, сразу накидывался с вопросами и сам отвечал. Мало находилось людей, кому он внушал симпатию. Коля утверждал, что обладает паранормальными способностями и при помощи гипноза может внушить любую мысль. Ему не верили, но в глаза старались не смотреть.
Бахаи́ нам сразу не понравился своим занудством. Впрочем, как и мы ему. Коля на стройке ходил в роли козла отпущения. Был он малого роста, никогда не улыбался, а когда зло сверкал чёрными глазами — и вовсе походил на злобного инопланетного карлика, явившегося основательно нагадить землянам.
Но это было не так. Коля отмахал по жизни пять десятков годков, имел старшее офицерское звание и мог себе позволить жить в своей реальности, где властвовали иные стихии. Люди ему виделись слишком мелкими, и потому он смотрел на окружающих как на нечто утомительное и далёкое от истины. Тем более те, кто его окружал, пили, блудили и жили, словно приобрели путёвки в ад. Село в горах, куда мы прибыли на заработки, не отличалось высокими нравственными устоями. Хотя старики утверждали, что в прежние времена, когда здесь расселялись гонимые староверы, люди были набожны, чисты и свободолюбивы. Потом наступили времена похуже.
Предстояла долгая работа на турбазе, строившейся в излучине, недалеко от слияния двух рек, Катуни и Коксы. Столичные хозяева не без претензии назвали турбазу «Ковчег». Утром первым делом мы установили на крыше корабль из сосновой доски, вырезанный двумя молодыми братьями-метисами из Катанды. Закончив, мы долго стояли на крыше, как на верхней палубе, привыкая к пейзажам Уймонской долины.
Красота дикой природы контрастировала с нравами населения. Несмотря на близость Белухи, в большинстве здешние люди нашего возраста мало интересовались происходившими в мире космическими событиями. Многие выглядели как разбойники с большой дороги и полагали, что одухотворённость — это что-то типа простудного заболевания. Их внутренняя опустошённость объяснялась пристрастием к алкоголю, кровосмешениями и венерическими заболеваниями. Один шутник говорил, что lues (сифилис) пришёл сюда как нежданный гость, а остался как родственник. Впрочем, насмешек над местными мы избегали — сами вели себя не лучше.
В Лазареву субботу в очередной раз решили промочить горло. Календарь фэншуй напомнил, что день пройдёт под влиянием астрального змея. Все искушения плоти проявятся сильнее обычного. И хотя в этот день приветствовалась борьба с искушениями, мы не устояли. Сидели и решали, выпить сейчас или вечером.
— Мне лично похуй эта работа, — говорил Бертран. — Я своё везде возьму.
— Ты здесь не один такой, — заметил Артём.
— Ага, — кивнул я.
Рабочий день был в разгаре. Однако с тех пор, как нас оставили на самоуправлении, мы зажили сами себе хозяевами. Обзавелись огородиком, насадили картошки, капусты да кабачков и гоняли соседских коров, забредавших через недостроенный забор. В конце недели устраивали вечеринки и парились в свежесрубленной бане. Обязанности по строительству турбазы выполняли по настроению.
— Вот интересно, — Артём глядел в окно на снующего туда-сюда Колю. — А какая польза от бахаёв?
— Наверное, какая-то польза всё-таки есть, — предположил я.
— Не люблю бахаёв, — выразительно подчеркнул Бертран и поднялся. — Пойдёмте выпьем сейчас. Чего откладывать? Настроение нерабочее.
Пошли в лавку. Надо отметить, каким жутким пойлом травилось местное население. Ладно, когда-то старина Грогрем, адмирал Эдвард Вернон, приказал разбавлять матросский ром квартой воды, его можно понять. Но как разбавляли здесь, простите великодушно, получалась редкая гадость. И хотя химический состав был прост — молекулы воды и спирта — организм претерпевал самые нежелательные изменения.
К вечеру вернулись накачанные бесовским пойлом, нам не хватало только рогов и копыт. Астральные змеи остались нами довольны. Мы принесли пиво, чтобы смотреть футбол.
— У нас телевизор не работает, — нахмурился Артём. — Какой-то мудень, пока нас не было, его сломал.
— Это баха́й, точно, — уверенно заявил Бертран. — Помните, он вчера раз десять повторил: «Выключайте телевизор, не мешайте спать, последний раз предупреждаю». Он, а кто ещё?
— Что значит «последний раз»? — насупил брови Артём.
— Вот это и значит, — указал Бертран на сломанный телевизор.
— Ясно, — Артём решительно встал. — Где он?
— Кто?
— Баха́й.
Открылась дверь, и, как по заказу, на пороге с двумя полными вёдрами нарисовался Коля.
— У нас какой-то пидор телик сломал! — проорал ему в ухо Бертран.
Коля молча его обошёл, поставил вёдра на стол и двинулся обратно. Дорогу преградил Артём.
— А не ты ли, Коля, сломал наш телевизор?
— Нет, — буркнул тот, стараясь выскользнуть на улицу.
— А кто же?
— Не знаю.
— А мне кажется, знаешь.
— Нет.
Коля за что-то уважал Артёма и прислушивался к словам бывшего питерского бандита. А может, просто побаивался крепкого телосложения.
— Зачем ты, сука, сломал телевизор?! — набросился Бертран на Колю.
Бертрана трясло.
— Подожди, — отодвинул его Артём. — Надо разобраться.
— Чего тут разбираться! — горячился Бертран. — Пинайте его!
Коля весь напрягся, но с места не сходил. Мне подсказывало шестое чувство, что телевизор он не трогал, но знал, чьих рук дело.
— Ты вот что, Коля, — предупредил Артём, — со мной лучше не хитри.
— А мне незачем хитрить, — скороговоркой затараторил Коля, косясь на пылающего злобой Бертрана. — Я к телевизору не подходил, я его не смотрю, и ломать мне его незачем.
— А кто вчера угрожал последним предупреждением?! — вплотную подскочил Бертран. — Да ты, падла, просто смеёшься над нами! Пора тебя по рогам стукануть!
Коля почернел. Показалось, что после такого грубого заявления вслед за сломанным телевизором из дома вынесут ещё и два трупа.
— Тогда мне с вами говорить не о чем! — крикнул Коля и выскочил во двор.
— Э, погоди! — бросился за ним Артём, но Колю уже как ветром сдуло за ограду.
— Давай догоним и напинаем! — не унимался Бертран.
— А может, и правда не он, выгораживает кого-то, — предположил Артём.
— Давайте лучше выпьем, — сказал я.
Бертран сразу переключился на интересное предложение. Мы расположились на лавке у дома.
— Если сейчас увижу бахая́, — мечтательно произнёс Бертран, открывая пиво, — я ему сразу в глаз дам.
— Интересно, во что верят бахаисты? — спросил я.
— Да похуй во что они верят, по носу так и так получать, — веско заметил Бертран.
— В единство всех религий и богов. Бог один на всех и истина одна на всех. Признают все основные религии — главное единство и братство, — объяснил Артём.
— А я думал, бахаизм — это типа буддизма, — сказал я.
— Бахаизм — это типа похуизма, — гнул своё Бертран. — Сломал телевизор и всё похуй.
Мы закурили.
— Смотрите, — указал в полумрак Бертран. — Кто-то идёт. Двое. Вроде к нам. Если это баха́й, то вечер удался.
— Кажется, это женщины.
— Женщины, — оживился Бертран. — Тогда вечер совсем удался.
— О, господи, — вытянулось лицо Артёма. — Это же Ракета и Женечка.
— Ракета, — я встал. — И Женечка Бананана… А ты их откуда знаешь?
— Ну знаю…
Бертран нехорошо усмехнулся.
И верно, у нашей калитки остановились две подружки. В полумраке, в грязных банданах, они напоминали пираток Бонни Энн и Мэри Рид, явившихся по наши души. Как они сюда попали? Ответ прост: женщина кругла, не ведает различия между добром и злом и может закатиться куда угодно.
С их появлением нашу жизнь будто накрыл потоп. И если бы нас, как царя Зиусудра, предупредили об опасности, мы бы налегке убежали в горы. А так, как говорится, оставь дверь открытой, — и враг уже тут как тут.
Вскоре место нашего обитания перестало быть тайной и напоминало цыганский табор. Приехали ещё знакомые. Одни работали, другие тусовались, кто-то обзавёлся в селе подружкой и жильём, а кто-то просто искал места поинтереснее. Братья-метисы из Катанды, отличные охотники и конокрады, прибившиеся к ковчегу на короткий срок, чтобы сделать из сосны корабль и настелить полы, рассказали о долине, где диковинные цветы и вкусные травы, а на деревьях растут редкие фрукты, и тёплая осень длится до декабря. Два наших друга-музыканта отправились на поиски чудесной долины. Через двадцать дней их отсутствия мы решили, что они нашли затерянный мир и не вернутся.
Летом в Уймонской долине людно — гоняются за экзотикой иностранцы, мелькают повёрнутые на местах силы экстрасенсы, туристы покоряют маршруты разной сложности, блуждают те, кто не путешествует, а бродяжничает, чтобы почувствовать себя свободным. Находиться в их обществе было нашим основным развлечением. Познать худшее и лучшее в людях, снять маски — только так можно трезво оценить действительность, избежать лишних слёз и спокойно смотреть на мир, понимая, что лучше стеклянный шарик на шапке и гармония в душе, чем золотой очир и буря в сердце.
Подружки, заскучав без хорошей выпивки и случайных знакомств, пустились во все тяжкие. Утром, пока мы настраивались на работу, женщины готовили обед и уходили на прогулку, а к полуночи возвращались пьяные и довольные жизнью. Мы с ними скандалили, но боком выходило нам.
Как-то, отпахав весь день, мы с Артёмом сидели перед телевизором и допивали вчерашнее пиво. Обитатели ковчега разъехались, девочки с утра ушли за продуктами, Бертран где-то пропадал второй день. На экране мелькали вертлявые негодяи, перестреливая друг друга из-за сумки денег. Мы не скучали, но и полноты жизни не ощущали. Тупо пялились в телевизор и соревновались в остроумии.
— Где шляются эти чёртовы шлюхи? — спросил Артём, закурив.
— Мне тоже интересно, — кивнул я. — Они здесь не случайно, это наша карма.
— Это хорошо или плохо?
— Не хорошо и не плохо.
— Может, стоит что-то изменить?
— Может, и стоит.
— Что? — Артём не мог оторваться от экрана, где брутальный дядька клеился к смазливой бабёнке.
— Я думал, ты что-то предложишь.
С экрана выплеснули рекламу. Артём взорвался:
— Да что я могу предложить! У меня в голове после выдохшегося пива каша. А у тебя есть идеи?
Я посмотрел по сторонам в поисках подсказки. Потом решительно поднялся. Артём с надеждой взглянул на меня.
— Начнём с того, что выясним, что нам не нравится, — заводил себя я. — Итак, что?
— Мне всё не нравится!
— Давай конкретно.
— Конкретно! — Артём швырнул пустую бутылку. — Почему мы сидим здесь, а эти чёртовы шлюхи где-то шляются?!
— Давай не будем здесь сидеть. Уйдём отсюда.
— Куда?
— В кабак, он ещё открыт.
— Пойдём, — охотно согласился Артём. — Успеваем.
С наступлением темноты закрывались магазины и питейные заведения. До утра ни выпить, ни поесть культурно. В уличном ассортименте только разбавленное пойло, отшибающее сознание.
Вышли и словно занырнули в наплывавшие сумерки, в окнах загорался свет. Летом вдали от суеты, в горах, кажется, свобода плещется со всех сторон, как море.
— Мы насквозь испорчены городом, — вдыхая горный воздух, уверенно заявил я. — Живём в горах, а свободное время проводим у телевизора и в кабаке.
— Не преувеличивай, у нас в активе три сплава по Коксе, еженедельные походы на плантации, — возразил Артём. — Грибы-ягоды. Рыбалка. И вообще, мы здесь скоро совсем одичаем.
— Хм, ну да, если будем так бухать, станем дикими, как местные.
Мимо проехал пьяный пастух, подтверждая наше предположение. Качаясь на лошади, он напоминал всадника без головы. Вроде она и была, но, свесившись на грудь, больше походила на вспомогательный орган для поглощения огненной воды. Проезжая мимо, он издал звук, скорее всего означавший приветствие.
— Привет, — помахали мы всаднику без головы.
— Привет, мальчики! — услышали мы женские крики с другой стороны.
Рядом, на краю берёзовой рощи, на поваленном дереве сидели Таня и Наташа. Молодые, совсем девчонки. Хотя, честно сказать, девочек на селе было днём с огнём не сыскать.
— Кругом одни бляди, — буркнул Артём, увидев потрёпанных дикой жизнью сельских девчат. — Только не говори, что мы в кабак.
— Понятное дело, — я пребывал в более жизнерадостном настроении.
Подошли. Девочки были ещё трезвые и только разгонялись первой бутылкой. Таня, пониже ростом и без талии, в тельняшке, напоминала боцмана, уволившегося на берег. А Наташа, с томным развратным ртом и обнажёнными бёдрами, — его береговую подружку. Поболтав о том о сём, мы вместе пошли за продолжением.
В долине темнело быстро; мы шли по берегу реки, в ней отражались первые звёзды. Из-за вершины горы осторожно высунулась луна и тут же спряталась за полупрозрачное облако; всё вокруг вибрировало чистотой и тайной. Переходя подвесной мост, я вдруг ощутил, как поднимаюсь в воздух. Внизу бурлила река, обдавая приятным холодком. С неба упали две звезды, и я парил, свободный от всех привязанностей.
— Свобода! — обрадовался я и хлопнул Артёма по плечу.
— Отлично, пошлём их подальше, — указал он на девочек, встретивших подругу. Тоже не королеву красоты, собиравшуюся, судя по ужимкам, присоединиться к нашей компании.
— Ещё как пошлём!
Однако непросто вырваться из плена тёртых девочек-троглодиток. Удручённые, мы сидели с ними на центральной площади на автобусной остановке, служившей ночью клубом анонимных алкоголиков. Пока их внимание не переключилось на тех, у кого в карманах продолжали шуршать купюры, а в руках что-то булькать.
Мы спокойно закурили и пошли по главной улице в поисках приключений. Из темноты навстречу, мотыляясь, словно по палубе в шторм, брела странная парочка. Они распевали во всю глотку:
— Мы весёлые подружки! Между ног у нас игрушки!
Это были Ракета и Женечка.
— Шлюхи! — заорали мы. — Где вы шляетесь!
— Суходрочки! — завопили они в ответ. — Оставьте нас в покое!
И побежали прочь, а мы за ними. Это была самая пьяная беготня на здешних перекрёстках. Мы хватались, мутузили друг друга, падали, вскакивали и продолжали погоню. Разбудили всех собак в округе. Вопли стояли неимоверные. Зрелище что надо, я бы и сам с удовольствием приплатил, чтобы посмотреть со стороны.
Мы бежали к подвесному мосту, но в темноте сбились со следа.
— Какого чёрта мы гоняемся за ними? — остановился Артём. — Что за цирк?
— Глупо, — согласился я.
Оглядывая друг друга, закурили.
— Послушай, если баба сводит с ума, надо от неё избавляться, — сказал Артём.
— Надо, но это не так просто.
— В том-то и дело.
— Пойдём домой.
— Пойдём. Смотри, кто-то на мосту! — воскликнул я.
— Точно!
— Они!
— Сучки!
И опять побежали.
На мосту пили Бертран и его новый приятель Макс, висевший на двух руках прямо над бурлящей рекой. Увидев нас, он протянул руку. Я с опаской протянул ему ладонь.
— Чего руку тянешь! — сердито крикнул Макс. — Стакан давай!
Я подал.
— За знакомство! — Выпил Макс, держась одной рукой.
Бросил стакан в реку и в три движения вернулся на мост.
— Макс водит через перевалы небольшие группы немцев и японцев, — объяснил Бертран. — Он их так воспитывает в горах. Они, когда это увидят, становятся как шёлковые.
— Макс, а как быть с непослушной женщиной? — спросил я.
— Бросить в реку.
Выпили за Катунь, за Коксу, за горы, за свободу — и пошли домой.
Очнулся я от того, что надо мной вопила Ракета, исцарапанная и с фингалом под глазом:
— Это вам так не пройдёт! Подонки! Вернётесь в город, вас там затрахают!
«Как они нас не прирезали, пока мы спали?» — удивился я, валяясь на рассыпанной картошке.
— Да заткнётесь вы, бляди, или нет! — откуда-то из-под стола крикнул Бертран.
Ракета и Женечка собирали вещи. С царапинами, ссадинами и синяками они были совсем разбойничьего вида. Такие могли и прирезать.
— Артём, дай денег! — с сумкой через плечо потребовала Женечка у лежавшего навзничь поперёк дивана тела, словно простреленного пулей навылет.
Тело вздохнуло и замерло.
— Артём! Мне нужны деньги на обратную дорогу!
— Уходи по-доброму, пока я не поднялся, а то хуже будет, — прошептало тело.
— Эта педрилка тоже денег не даст, — указала на меня Ракета. — Пойдём у нормальных мужиков денег спросим.
С грохотом они ушли.
Не в силах пошевелиться, мы просили друг у друга воды. Но никто не двигался. В комнате воцарилась тишина, предвещавшая смерть от жажды. Как вдруг, словно под натиском бури, дверь распахнулась и в дом ввалилась расписная компания молодых мужиков и баб во главе с Таней и Наташей. Наше общество на селе прослыло оригинальным, лучших клоунов в деревне не сыскать. Гости заявились на бесплатный цирк, который длился ещё сутки. Изображая героев сериала «Вавилон-5», мы выбрили лбы и макушки, волосы остались лишь на затылке и висках. В таком мерзком виде законченных кретинов мы орали песни и полуголыми плясали посреди двора. Закрученные в мясорубку любви, паясничали до полного изнеможения.
В тот день по календарю фэншуй вскрывались тайные раны, если человек нарушил закон космической эволюции. Ночью я нащупал у Наташи между ног тайную рану. Рана была глубокой и пахучей, и я как следует её прочистил.
Нет смысла умирать, если о тебе дурного мнения, говорили самураи. И хотя наутро ничьё мнение нас не интересовало, вместо смерти в дверь заглянул Коля, где-то скрывавшийся последние дни.
— Завтра приезжает начальство, — официально заявил он, с интересом разглядывая наши причёски. — Я всё про вас расскажу.
— Ну а чего от тебя ещё можно было ждать, сука, — еле выговорил Бертран.
— Только попробуй, — коротко предупредил Артём.
— Дурак ты, Коля, — сказал я. — Разве не видишь? Мы умираем. Кто же так с мертвецами разговаривает?
— От чего умираете, от пьянки?! — по-бабьи взвизгнул Коля.
— От любви, Коля, — успокоил я. — От любви.
Начальство приехало только через три дня. За это время мы успели, сколько не делали за месяц. Нас похвалили и выдали премию.
Спустя неделю хозяева разъехались. А мы сидели в кабаке, отсвечивая тремя лысинами, и пропивали премию.
— Как вспомню их, так мурашки по коже, — сказал Артём, вспоминая подружек.
Мы закурили и посмотрели в окно. Внизу кто-то барахтался в реке. К концу лета она совсем обмелела, но тем, кто старался перейти вброд, всё равно приходилось туго.
— Вы знали, что вода — символ женских гениталий? — сказал я. — А плывущий по реке — это символ позитивного эротизма?
Мы отвернулись от окна.
В кабак вошли две раскосые дочери гор, Надя и Алтынай. В начале лета нас познакомили братья-метисы из Катанды.
— Может, влюбимся в алтаек и поселимся здесь навеки? — предложил я, пока те совещались, подходить или нет.
— У Нади триппер, у Алтынай ревнивый жених в Чендеке, всего в пяти километрах отсюда, — меланхолично предупредил Бертран.
— М-да.
Они всё-таки подошли. После нескольких рюмок алтайки разговорились. Они знали кое-что о горных духах, помнили старые рецепты на травах и песни на родном языке. Нашлось о чём поболтать. В полночь кабак закрылся, и мы пошли в гости к ним на Бродвей. Так называли небольшую улицу из ветхих двухэтажек, в каждой продавалось бавленое пойло. На Бродвее всегда было оживлённо.
Не успели дойти, как налетела компания молодых девок и принялась лупцевать Надю и Алтынай.
— Лучше не лезьте, парни, а то и вам достанется, — предупредили нас, когда мы попытались вмешаться. — Это не ваша война. А этим шлюхам поделом, пусть не спят с нашими парнями.
— Тут что, у всех любовь с кулаками? — спросил Бертран.
Похожие на непобедимых тюрков шестого каганата алтайки отбивались успешно и без нашей помощи. Было видно, что им такая стычка нипочём. Их оставили в покое, и мы благополучно добрались до квартиры, где поджидала третья подруга.
За столом, чокаясь бродвейской сивухой, мы расспрашивали о местной жизни, а нас — о городской. Настроение набирало лирический градус.
— А как по-алтайски «любовь»? — спросил я.
— Сюш, — сказала Алтынай.
— Понятно. Ты замужем?
— Нет, но у меня есть ребёнок, — поглядела грустными красивыми глазами Алтынай.
— Понятно. А как по-алтайски «жди меня, любимая»?
— Уткы мени, сюгеным.
— Понятно. Потанцуем?
У нас было три танцующих пары, но что-то пошло не так. То ли мы пропустили момент, когда нужно расчехлять постель, то ли Бертран не вовремя включил новый для Бродвея альбом «Ленинграда» и стал громко подпевать: «Ну где же вы, бляди, выручайте дядю!», но в эту ночь дикарки остались без женихов.
Разгорячённые лихим танцем и сивухой, мы опрокинули стол. Последующие события развивались логично и стремительно — после драки с пришедшими соседями мы оказались на улице и пили мировую.
Утром я обнаружил, что лежу среди ободранных стен на куче строительного мусора. Рядом полуголый Бертран с рассечённой бровью.
— Где мы? — спросил я.
— А ты не помнишь ничего? — голос Артёма.
Он сидел на нашем диване, значит, и дом должен быть нашим.
— Не помню. Вроде дом наш, и не наш.
— И ты не помнишь? — спросил Артём у Бертрана, открывшего целый левый глаз, смотревший бессмысленно.
— Нет.
— Придурки, посмотрите, во что мы превратили дом.
От увиденного закружилась голова. Почти все предметы были уничтожены, включая кухонную утварь и мебель. Перерублены на части. Остались только диван и телевизор. Прочее превратилось в археологический слой, от чего потолок приблизился сантиметров на двадцать к голове.
— Из-за чего это мы? — спросил я.
— Из-за этого, — Бертран поднял мою левую руку, на которой было написано красным маркером «Уткы мени, сюгеным».
— И что?
— И всё.
— Смотрите, кто-то пытался печь топором перерубить, — заметил я.
— Ты и пытался, — крякнул Артём. — Приходил Коля, я сказал, что на нас напали алтайцы. Но он, похоже, не поверил.
— Надо было ему плюнуть в морду, тогда бы поверил, — отозвался Бертран.
— В общем, добуянились, — сказал Артём. — Нам теперь не на чем и не из чего поесть.
— А я бы выпил, — сказал Бертран.
— Да, трезвым на это смотреть невозможно.
— А есть чего?
— Ты же вчера на Бродвее две полторашки спирта нашёл.
— Точно! С этого всё и началось. Вот же одна, под боком!
— Всё началось весной, когда мы сюда приехали.
— Всё началось, когда вы в первый раз пропустили школу, — сказал я.
— Ха-ха, ну что, наливаю?
— Может, не надо? — засомневался Артём. — Наливать не во что.
— Не хотите — не пейте, а я буду, — Бертран открыл полторашку.
— Тогда и я буду, — согласился Артём. — Давай прямо из горла.
Первая звезда на небе обозначила наступление месяца шаабан — месяца разъездов и походов. Когда все уснули, я собрал рюкзак и вышел на дорогу. Возможно, с моей стороны это было типичное «тихое прощание», называемое у пиратов 'soft farewell', когда один из кораблей, действовавших вместе, тайно оставлял товарищей.
Но иначе не мог, я понял: ещё один день в этом дурдоме — и конец. В отступавшем тумане, чуть отойдя от дома, я увидел музыкантов, ушедших на поиски чудесной долины. Не заметив меня, оборванные и чумазые, они спешно возвращались.
Последний дом остался за спиной, я вышел на пустую дорогу и вспомнил блаженного Августина, который искал Бога среди полей, рек, гор, лесов и звёзд. На что они хором отвечали: «Его нет среди нас, Он создал нас». Я ощупал себя, свои мысли, мир вокруг и осознал, что всё происходящее со мной — это кровь, пот и слёзы. И не будет ничего другого, пока любовь не ослабит удавку.
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Ксения Шунькина
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.