Есть люди, чья посмертная слава настолько не совпадает с прижизненной репутацией, что это само по себе заслуживает изучения. Омар Хайям при жизни был известен как математик и астроном - один из лучших в исламском мире. Его рубаи ходили в рукописях, но никто не считал их главным делом его жизни. Он сам, судя по всему, тоже. Через восемь веков его имя знают по всему миру - и почти исключительно как поэта. Математика Хайяма помнят специалисты. Хайяма-поэта знает каждый образованный человек от Токио до Буэнос-Айреса. Это несоответствие - не трагедия и не несправедливость. Это просто интересный факт о том, как работает историческая память.
Гийяс ад-Дин Абу аль-Фатх Умар ибн Ибрахим аль-Хайям ан-Найсабури родился около 1048 года в Нишапуре - крупном городе Хорасана, тогдашней культурной столице восточного ислама. Нишапур XII века - место исключительное. Здесь жили суфийские мистики и ортодоксальные богословы, торговцы и поэты. Через город шли торговые пути из Китая в Средиземноморье. Его библиотеки были полны греческих, персидских, арабских рукописей.
Прозвище «аль-Хайям» означает «палаточник» или «изготовитель палаток» - это была профессия отца или деда. Сам Омар к палаткам отношения не имел - он занимался математикой, астрономией и философией.
Образование он получил в Нишапуре - и, возможно, в Балхе и Самарканде. Точная биография его юности неизвестна. Достоверно одно: к двадцати с небольшим годам он был уже состоявшимся учёным.
Около 1070 года он написал свой главный математический труд в Самарканде - «Трактат о доказательствах задач алгебры и аль-мукабалы». По приглашению правителя Самарканда работал там несколько лет.
Поворотный момент - около 1074 года. Сельджукский султан Малик-шах и его великий визирь Низам аль-Мульк пригласили Хайяма в Исфахан для реформы календаря. Он возглавил группу астрономов, получил государственное финансирование и доступ к инструментам. Результат - Джалалийский календарь, названный по имени султана аль-Джалал.
Эта работа заняла около десяти лет. Хайям провёл в Исфахане значительную часть зрелых лет - с 1074 по приблизительно 1092 год, когда были убиты Малик-шах и Низам аль-Мульк. После их гибели государственное финансирование прекратилось. Обсерватория закрылась.
Хайям вернулся в Нишапур. Жил там, преподавал, писал. Умер около 1131 года - по разным источникам, в возрасте от восьмидесяти до восьмидесяти трёх лет.
Существует предание - красивое, почти наверняка апокрифическое, но слишком хорошее, чтобы его не привести. По легенде, три молодых человека учились вместе в Нишапуре и поклялись: кто добьётся успеха первым, поможет двум другим. Трое - Омар Хайям, Низам аль-Мульк и Хасан ибн Саббах, будущий основатель ордена ассасинов.
Низам аль-Мульк стал великим визирем - и помог обоим. Хайям получил пенсию и возможность заниматься наукой. Хасан попросил дать ему должность при дворе - Низам аль-Мульк дал, но потом стал его врагом. Хасан основал орден ассасинов и в конечном счёте организовал убийство Низам аль-Мулька.
Три судьбы - учёного, политика и революционера - как три ответа на вопрос о том, что делать с интеллектом и жаждой смысла в жёстком мире. Историки убедительно показали, что хронология не сходится: разница в возрасте между тремя персонажами слишком велика для совместной учёбы. Но легенда живёт - потому что она говорит что-то правдивое о выборах, которые делают умные люди в трудные эпохи.
Математические достижения Хайяма впечатляют - даже если оценивать их по меркам позднейшей науки. Алгебра. Его «Трактат о задачах алгебры» - систематическое исследование кубических уравнений. До него алгебра занималась преимущественно линейными и квадратными. Хайям классифицировал кубические уравнения по типам и показал, как их решать геометрически - через пересечение конических сечений.
Это было подлинное открытие. Алгебраического решения кубических уравнений он не нашёл - это сделает Кардано в XVI веке. Но его геометрическое решение было первым систематическим подходом к задаче, которую его предшественники обходили.
Геометрия. Хайям занимался теорией параллельных линий и пятым постулатом Евклида - проблемой, которую математики безуспешно решали тысячи лет. Он не решил её, но его подход предвосхитил некоторые идеи неевклидовой геометрии, созданной лишь в XIX веке.
Астрономия и календарь. Джалалийский календарь - возможно, самый точный солнечный календарь, когда-либо созданный до появления современных вычислений. Его погрешность - один день за пять тысяч лет. Для сравнения: григорианский календарь, введённый в Европе в 1582 году, накапливает ошибку в один день примерно за три тысячи лет.
Принцип Хайяма: он включил в структуру календаря восемь високосных лет на каждые тридцать три года - схему, позволяющую минимизировать расхождение с астрономическим годом.
Таблицы тригонометрии. Его таблицы синусов и тангенсов, вычисленные с точностью до восьми десятичных знаков, оставались рекордом точности долгое время.
Хайям написал несколько философских трактатов - на арабском, что было тогда языком учёного сообщества. «О всеобщности существования» - рассуждение об онтологии, близкое к ибн-синовской традиции. Хайям разбирает вопрос о том, как соотносятся необходимое и возможное существование.
«Об универсалиях» - логический трактат.
«Об ответе на три вопроса» - о предопределении и свободе воли, о природе зла, о вечности мира. Здесь Хайям рассуждает осторожно, но видно, что вопросы для него живые, а не академические. Его философская позиция - ибн-синовская перипатетика, но без механического следования. Он принимает разграничение между необходимо сущим и возможно сущим. Он принимает учение о душе как нематериальной форме. Но он не скрывает скептицизма в отношении тех вопросов, где разум заходит в тупик.
Вопрос о свободе воли и предопределении явно его занимал - и явно не давал покоя. В трактате он рассуждает строго и осторожно. В рубаи - говорит то, что думает.
Рубаи - четверостишие с рифмовкой AABA - жанр, в котором Хайям написал несколько сотен стихотворений. Приписываемых ему рубаи в разных рукописях - тысячи, но большинство исследователей считают аутентичными около двухсот-двухсот пятидесяти.
При жизни они ходили в рукописях - не были собраны в дivan, не считались главным делом автора. Поэзия была «на полях» его серьёзной работы. Это делает её особенно интересной: это не программные заявления, не официальная позиция, а то, что человек думал в минуты размышления.
Рубаи Хайяма вращаются вокруг нескольких тем - постоянно, с разных углов. Временность и смерть. Человек живёт мгновение. Прошлое ушло, будущего не знаешь. Мёртвые - вчерашние живые. Живые - завтрашние мёртвые. Эта тема не депрессивна у Хайяма - она трезва. Он смотрит на смерть прямо и описывает то, что видит.
«Мы - игрушки в руках Непостижимого,
это правда, а не просто слова.
На ковре бытия Он играет нами,
потом бросает нас в ящик Небытия».
Вино. Вино в рубаи Хайяма - одновременно буквальное и метафорическое. Буквально: чаша вина как наслаждение мгновением, единственной реальностью, которой человек распоряжается. Метафорически - в суфийском прочтении: вино как мистическое опьянение, виночерпий как духовный учитель, таверна как место богопознания.
Суфийская интерпретация его поэзии - не натяжка. Он писал в традиции, где такие образы имели двойное значение. Но и буквальное прочтение законно: философ, который видит бессмысленность жизни без смысла и выбирает наслаждение как ответ на неопределённость - это тоже человеческая позиция.
Тайна бытия. Хайям снова и снова возвращается к тому, что мир непостижим. Никто не знает, откуда мы пришли и куда уйдём. Мудрецы ломали голову - и не нашли ответа.
«Тайну мира не знал ни один мудрец.
Буква за буквой - никто не прочёл её.
Все наши споры - за занавесью.
Когда занавес упадёт - нас не будет».
Критика богословия и богословов. Хайям явно недолюбливает официальное благочестие - людей, которые много говорят о Боге, соблюдают правила и при этом живут хуже, чем те, кто просто любит и наслаждается. Это не атеизм - это критика лицемерия.
Гончар и глина. Один из устойчивых образов: гончар лепит сосуды. Разбитый сосуд не спрашивает у гончара, почему его бросили. Человек в руках Бога - такой же сосуд. Эта покорность судьбе - не смирение богослова, а признание реальности человеком, который смотрел на неё прямо.
Вопрос о вере Хайяма: самый обсуждаемый вопрос в хайямоведении - и самый неразрешимый. Был ли он верующим мусульманином? Скептиком? Тайным атеистом? Суфием? Ответы менялись в зависимости от эпохи и интерпретатора.
Средневековые комментаторы делились. Одни видели в нём суфия, использующего символический язык. Другие - безбожника, прикрывающегося метафорами.
Европейские переводчики XIX века - особенно Фицджеральд - читали его как эпикурейца и вольнодумца, предшественника современного скептицизма.
Иранские комментаторы XX века часто видели в нём трагического мыслителя, искавшего Бога и не находившего ответа.
Реальность, судя по всему, сложнее. Его философские трактаты - вполне ортодоксальны по форме, хотя и осторожны. Его рубаи - явно содержат напряжение между верой и сомнением.
По преданию, незадолго до смерти Хайям читал «Книгу исцеления» Ибн Сины. Дойдя до раздела о Едином и Множественном, он заложил золотую зубочистку между страницами, встал, помолился и умер. Это предание изображает его человеком, умершим в момент философского созерцания и молитвы одновременно. Эта деталь - если она достоверна - говорит о человеке, для которого философия и молитва были одним делом.
В 1859 году в Лондоне вышла небольшая книжка - «Рубайят Омара Хайяма» в переводе Эдварда Фицджеральда. Первое издание почти не заметили. Потом - случайно - его нашёл Данте Габриэль Россетти, показал Суинберну. Те пришли в восторг. Начался культ.
Фицджеральд не переводил буквально. Он создал что-то новое - английскую поэму, свободно использующую образы Хайяма для выражения викторианского меланхолического скептицизма. Его Хайям - элегантный вольнодумец, наслаждающийся вином и розами перед лицом смерти.
К концу XIX века «Рубайят» стал одной из самых продаваемых поэтических книг на английском языке. Появились сотни переводов на другие языки. Возникли «клубы Омара Хайяма» - в Лондоне, в Бостоне, в Калькутте.
Это сделало Хайяма мировым поэтом - но одновременно создало образ, довольно далёкий от исторического. Фицджеральдовский Хайям - скептик и гедонист - это в значительной мере проекция викторианского интеллектуала на персидского математика.
Иранцы в XX веке болезненно реагировали на эту западную интерпретацию. Они хотели вернуть себе Хайяма - вернуть его сложность, его двусмысленность, его суфийское измерение. Этот спор о том, чей он, продолжается.
В Россию Хайям пришёл позже, чем в Европу - в основном через немецкие и французские посредники, а не напрямую из персидского. Константин Бальмонт переводил в начале XX века - изящно, но с потерями точности. Иван Тхоржевский - более верно. Леонид Некора - плотно. Герман Плисецкий - пожалуй, лучшее из сделанного на русском: его переводы передают интонацию оригинала - горькую иронию, точность образа, неожиданную концовку.
Русский читатель получил своего Хайяма - несколько отличного от английского и немецкого. В русской рецепции больше философской грусти, меньше светского эпикурейства.
Я первые узнал про Хайяма из детской книги «Волшебник из Аль-Джебры», где герои спорили, математик он или поэт. А потом мне попала в руки крошечная книжечка его рубаи, которую я целое лето таскал в кармане, знал наизусть, шатался по городу и репетировал.
Хайям важен в нескольких измерениях, которые редко совмещают в одном рассуждении. Как математик он значим для истории науки. Его алгебра - шаг на пути к решению кубических уравнений. Его календарь - практическое достижение, которым пользовались несколько веков. Его работа по теории параллельных предвосхитила идеи, реализованные гораздо позже.
Как философ он оставил небольшой, но значимый корпус. Его разграничение между ортодоксальным ответом на вопросы о бытии и своими личными недоумениями - свидетельство человека, не умевшего притворяться, что не видит проблемы.
Как поэт он дал мировой литературе особый голос. Рубаи - идеальная форма для философской афористики: четыре строки, удар в финале, пауза после. Этот голос - усталый, насмешливый, тоскующий, честный - оказался универсальным. Его узнавали люди в разных культурах и эпохах.
Как религиозный мыслитель - это сложнее всего. Он жил в интеллектуальной среде, где всё, что он думал, было пропитано исламом - богословием, суфизмом, правом. Его вопросы - о предопределении, о тайне бытия, о природе Бога - это вопросы человека внутри традиции, а не снаружи. Но ответы, которые он нашёл - или отказ принимать готовые ответы - были его личными.
Это делает его интересным религиоведу: не как богослова и не как отступника, а как человека, который жил в религиозном мире и думал в нём по-своему.
Хайям написал - в одном из рубаи - что после смерти хочет быть похоронен там, где весной цветут деревья: «чтобы каждую весну ветер приносил мне цветущие лепестки».
По преданию, его могила в Нишапуре действительно была под деревьями. Когда иранский поэт Фарид ад-Дин Аттар пришёл туда через несколько десятилетий после смерти Хайяма - цвели деревья. Аттар написал, что плакал. Не от горя - от того, что человек, при жизни замкнутый в загадке, после смерти нашёл покой, о котором просил.
Математик, считавший звёзды и решавший кубические уравнения, просил только одного: чтобы весной над его могилой летели лепестки. Иногда самые простые просьбы - самые мудрые.
Продолжение следует.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "РОМАН"!
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
Ваш М.