По понятным причинам в психиатрической больнице кабинки в туалете не закрываются на замок.
Что сильно затрудняет возможность порыдать без свидетелей… А мне очень нужно порыдать.
Долгая жизнь в деревне обезоружила меня, я совсем забыла, что такое жестокость и оборонительная позиция.
— А у вас есть судебное подтверждение о недееспособности? — спросил медэксперт, приглашая Настю в кабинет.
— Нет, мы же проходили инвалидность в 14 лет, — произнесла я.
— Значит, ждите в коридоре, она уже совершеннолетняя.
Захлопнулась тяжёлая железная дверь. Я опустилась в кресло времён развала СССР и уставилась пустыми глазами в пустую стену.
Даже мужа я всегда сопровождала в кабинеты врачей, а он психически здоров. Он был не против, и врачи — тоже.
А мой неговорящий, психически нездоровый, пусть и совершеннолетний ребёнок — разве против? Что это за насилие такое…
Через 5 минут меня пригласили фразой: «Настя растерялась, можете взять стул и поприсутствовать».
— Анастасия, покажите овощи, которые вы любите.
— …Ирис, — показывает Настя на редиску.
— Это ирис? — переспрашивает эксперт.
— …Ирис, — Настя пытается выговорить недостающие звуки.
— Может, вы любите рис? — ковыряет эксперт.
— Я люблю лук, — почти чётко, хоть и медленно, говорит Настя.
— Зелёный или репчатый?
— Оба.
— Прям репчатый едите, прям чистите и едите? — удивляется с насмешкой врач.
— Ну да, — немного расстроенно и растерянно отвечает Настя.
— А с кем вы живёте?
— Юя, бат… — начинает перечислять братьев Настя.
— Сколько ему?
Настя отвечает «14», но звучит это как «4», и я поправляю. Меня жестом просят молчать. Трудно молчать, когда дочь постоянно оборачивается за поддержкой. Мне приходится отводить глаза. Чувствую себя предателем. И треплю рукав от переживаний.
— Вы можете его поднять? — Настю допрашивают на «вы».
Настя, понимая, что не сможет объяснить словесно, встала и показывает примерный Юрин рост с неё, и говорит: «7 класс».
— Значит, ему не 4 года, раз 7 класс, а сколько же? — допытывает женщина.
Настя сидит ко мне спиной, но я вижу, как задрожали её скулы.
— Дай салфетку, — просит врач коллегу. — Не расстраивайтесь, мы же не спрашиваем ничего сложного.
Чтобы не превращать текст в бесконечность, я просто перечислю вопросы — можете поэкзаменовать детей (даже нормотипичных):
— Человек с каменным сердцем — это какой человек?
— Почему волка ноги кормят?
— Что тяжелее: кг железа или кг твоей пряжи?
Настя задумалась.
— Ты что, не знаешь, что такое «тяжелее»?
— У кого «золотые» руки? — эксперт не даёт передышки.
— Талант, — тихо отвечает Настя. Я слышу, как она добавляет ещё тише: «У меня». Но её не слышат.
Она сдерживается, руки и губы трясутся, но ей уже задают другой вопрос, провоцируют говорить, отвечать, объяснять.
— У вас есть животные?
— Да, кошка и два кот.
— Кто кормит их?
— Я и все.
— Как называется корм?
— Кошачий ком.
— Ну есть же у него название?
— Там дугой язик… — вытирает Настя слёзы.
Я знаю, как стыдится она своих слёз и своей речи. Много лет она сама и мы очень аккуратно, пытаясь сохранить тонкую душевную организацию, обучали её жизни в мире, бытовым вещам, новому. Я всем запрещала повышать на неё голос. Она принимает всё близко к сердцу, особенно свою инаковость. Старается подражать другим, быть модной, на подхвате, умной, прозорливой. Всегда пытается помочь и предугадать. Старается быть нужной, обычной, нормальной, как и все. Тяжело морально и физически переживает, если не поняла, не расслышала или поняла неправильно.
Она совсем не ожидала, что я приведу её в такое место, где её совсем не пытаются понять и услышать.
— Анастасия, вы знаете, как выглядят 100 рублей?
Настя утвердительно кивает. Два месяца мы учим её зарабатывать на своём хобби и расплачиваться в магазине. Совсем небольшой срок.
— Если хлеб стоит 60 рублей, какую сдачу вам дадут со 100?
Настя пытается сосчитать и выговорить, перебирая числа и окончания.
Врач смотрит на меня и говорит:
— Сделайте ей карточку, она не может посчитать.
«С карточкой она этому не научится», — подумала я.
Сидя в этом душном тесном кабинете за железной дверью с 4 экспертами и подставив дочь под перекрёстный допрос, я о многом успела подумать. Например, о том, что можно уйти. Просто отказаться от инвалидности, от выплат и льгот — если такие мучения придётся проживать ежегодно, то оно того не стоит.
— Почему вам дали такую прекрасную характеристику в школе? — спрашивают меня.
Мне хотелось ответить, что Настю там любят и поддерживают, видят её таланты и прогресс. Дочь изменилась до неузнаваемости в лучшую сторону, придя в эту школу в первом классе. Её там никто не допрашивает, не пытает, не издевается. Её научили самовыражаться через творчество, а не через речь. Подсветили её таланты, поверили в неё и убедили поверить в себя. И это невероятный прорыв в её развитии. У Настиной фантазии нет дна и края.
— Игрушки вяжет? Ну и какие? Сама, что ль, придумывает? — пренебрежительно переспрашивают меня.
Я показываю одну фотографию — и всё. Мне не хочется делиться прекрасным с этими людьми. Не хочется впускать их в уютный Настин мир ниточек и петелек. Мы вроде тут не враги друг другу, но даже мне хочется замкнуться. А Насте, сидящей по центру, — тем более.
— Вопросов больше нет, подождите в коридоре, вас вызовут.
— Больше такого не будет, Насть, больше такого не будет, — тихо повторяю я ей, выходя из кабинета. — Это просто проверка была.
Сама я в этом не уверена, но моя главная цель — успокоить её. Как же её мандражит! Меня, в мои 38 лет, закалённую жизнью, — и то знобит. А ей вообще всю душу вывернули наизнанку.
— Иди одевайся, а я в туалет.
Дождавшись заключения, мне очень хотелось прорыдаться. Настя уже выдохнула, о слезах напоминали только красные глаза и щёки. Она направилась в гардероб, а я — искать туалет. Общий туалет с незакрывающимися кабинками очень бодрит, а хотелось расслабиться.
Слёзы злости и бессилия катились по лицу.
— Мы признаём Анастасию инвалидом 2‑й группы бессрочно. За документами приходите через 2 дня и возвращайтесь уже из своей деревни в Москву. Отпускайте её одну, она же не ребёнок.
— Как можно отпустить девочку одну, если она даже не может позвать на помощь? — ужаснулась я.
— Вы же не вечная, ей всё равно придётся научиться быть одной.
«Ну не в 18 лет», — подумала я, но больше ничего не сказала.
Мы ехали на вокзал в прострации.
Мне не хотелось даже любимого кофе.
Но за 2,5 часа на электричке чего‑то да захочется. Глаза зацепились за конфетки «Mamba» на витрине. Название теперь русское, но я не запомнила. И говорю продавцу:
— Мне «Мамбу».
Она:
— О, точно, раньше она называлась «Мамба».
А за спиной девушка в очереди запела:
— Оля любит «Мамбу», Коля любит «Мамбу», все любят «Мамбу»…
И мы всей очередью в унисон:
— И Серёжа тоже!
Это было так вовремя — как маленький якорь, спасательный круг, островок созвучия в гнетущем океане. Снова слёзы навернулись, но уже другие, тёплые.
Нам попался по пути на комиссию яркий цветок в белоснежном сугробе. К этому тексту лучше фото не смогла подобрать.
Раз любите живые истории - присоединяйтесь к нашему каналу
