— Гоша, почему у нас в туалете висит освежитель с запахом «Альпийский луг», если я всегда покупаю «Морской бриз»?
— Леночка, ну какая разница, чем в туалете пахнет, главное — результат.
— Разница в том, Гоша, что «Альпийский луг» обожает твоя мама, а у меня от него мигрень начинается быстрее, чем ты успеваешь доесть вторую порцию плова.
Елена стояла посреди коридора, не снимая плаща, и подозрительно оглядывала свои владения. Пятое мая в этом году выдалось знойным, командировка в Тверь выжала из неё все соки, а родная квартира встретила странным, пугающим порядком. Обычно после её отсутствия дом напоминал место стоянки кочевого племени: горы немытых тарелок, на кухонном столе — живописный натюрморт из засохшего сыра и хлебных крошек, а в ванной — склад грязных футболок Вити.
Но сейчас всё блестело. Даже зеркало в прихожей было протерто так тщательно, что Елена невольно увидела в нем свои уставшие глаза и предательскую седую прядь.
— Мам, ты вернулась? — из комнаты выплыла Юля, облаченная в новый шелковый халат, который Елена видела впервые. — А бабушка сказала, что ты только седьмого будешь.
Елена медленно поставила чемодан на пол. Колесики жалобно скрипнули.
— Бабушка сказала? Какая бабушка? У нас одна бабушка — Марина Витальевна, и она, насколько я помню, три года назад обещала не переступать порог этого «вертепа безвкусицы».
— Ну, она заходила... подсобить, — Гоша бочком-бочком попытался просочиться на кухню, но Елена перехватила его за локоть.
— Гоша, «заходила подсобить» — это когда принесли банку огурцов и ушли. А когда в моем шкафу полотенца сложены не в стопочки, а в рулончики по методу японских самураев, это называется «оккупация».
***
Взаимоотношения Елены со свекровью Мариной Витальевной напоминали холодную войну: открытых боевых действий нет, но ядерный потенциал копится десятилетиями. Марина Витальевна считала, что Лена — женщина «перекати-поле», которая ради карьеры забросила быт, а Лена, в свою очередь, полагала, что свекровь слишком увлечена идеей спасения семьи, которую никто не просил спасать.
Елена прошла на кухню. На плите стояла огромная кастрюля. Из-под крышки доносился аромат тушеной капусты со свининой.
— Витя! — крикнула Елена. — Иди есть, сын.
Шестнадцатилетний Витя появился незамедлительно, явно надеясь на гостинцы из командировки, но, увидев кастрюлю, приуныл.
— Опять это? Бабушка уже три дня нас этим кормит. Говорит, что в растущем организме должно быть железо и клетчатка.
— А где мои заначки из морозилки? — Лена заглянула в холодильник. — Там были пельмени ручной лепки от тети Симы и три пачки мороженого на случай депрессии.
— Бабушка сказала, что полуфабрикаты — это путь к язве, — пробасил Витя, ковыряя вилкой в тарелке. — Она их... это... ликвидировала.
Елена почувствовала, как внутри начинает закипать то самое «железо», о котором пеклась свекровь. Она открыла ящик со специями. Все её дорогие смеси для плова и прованские травы исчезли. На их месте гордо выстроились пакетики с лавровым листом и советской «лимонкой».
— Гоша, — голос Елены стал опасно спокойным. — Ты понимаешь, что пока я зарабатываю на ипотеку за эту квартиру, твоя мама меняет здесь ландшафт?
— Лена, ну она же от чистого сердца! Она увидела, что у тебя шторы на кухне «пыльные» и отвезла их в химчистку. Свои повесила, временные.
Лена посмотрела на окно. Там висели жуткие розовые рюши в цветочек, которые Марина Витальевна хранила в своем сундуке со времен Олимпиады-80.
***
Шестое мая прошло под знаком «великого обыска». Елена обнаружила, что её любимый кактус переехал с подоконника на шкаф («ему там светлее», передала Юля слова бабушки), а набор дорогих ножей спрятан подальше («дети порежутся», Юле при этом было двадцать лет, и она работала в банке).
Вечером, когда семья собралась за ужином, Елена решила начать переговоры.
— Гоша, я завтра уезжаю в офис на весь день, а потом у меня отчеты. Марина Витальевна планирует визит?
— Она хотела зайти восьмого, к празднику... — Гоша замялся, пряча глаза в тарелке с гречкой. — Хотела помочь с генеральной уборкой к Дню Победы.
— Помочь? — Елена усмехнулась. — Праздник — это святое, но у меня такое ощущение, что капитуляцию подписываю я в собственной спальне.
— Мам, да ладно тебе, — вмешалась Юля. — Она мне даже платье новое купила. Правда, оно выглядит так, будто в нем надо идти на партсобрание, но всё равно приятно.
— За чей счет банкет? — прищурилась Елена.
— Ну... она попросила у папы карточку, — шепнул Витя. — Сказала, что «мужчина должен обеспечивать тыл».
Елена отложила ложку. Финансовый вопрос в их семье всегда был прозрачным: бюджет общий, но крупные траты обсуждаются. Тот факт, что свекровь залезла в их семейный кошелек, чтобы купить Юле платье в стиле «назад в колхоз», стал последней каплей.
— Значит так, — Елена встала. — Завтра седьмое. Я ухожу на работу. Вы, дорогие мои домочадцы, живите как знаете. Но помните: кто платит за интернет и коммунальные услуги, тот и заказывает музыку.
***
Восьмого мая Елена сделала вид, что ушла по делам. На самом деле она засела в ближайшей кофейне, вооружившись телефоном и терпением. Через час камера видеонаблюдения, которую она предусмотрительно поставила в прихожей еще год назад (якобы для охраны), пискнула на смартфоне.
Дверь открылась своим ключом. Марина Витальевна вошла по-хозяйски, неся в руках два огромных пакета. За ней семенил Гоша, нагруженный коробками.
— Гошенька, ставь сюда, — голос свекрови доносился из динамика чисто и звонко. — Сейчас мы эти твои «скандинавские» ковры вытряхнем и постелим нормальные, шерстяные. У Лены вкус, конечно, как у прикроватной тумбочки — всё серое, холодное. Неуютно!
— Мам, может не надо? Лена расстроится.
— Лена спасибо скажет, когда ноги в тепле будут. И вообще, я в кладовке нашла старый сервиз, «Рыбки». Помнишь? Мы его на видное место поставим, а эти икеевские кружки — в коробку.
Елена в кофейне чуть не поперхнулась латте. Сервиз «Рыбки»! Тот самый сине-золотой кошмар, который она пять лет назад благополучно сослала в самый дальний угол антресолей.
Она дождалась момента, когда Марина Витальевна начала методично выставлять «рыбок» в стеклянную витрину гостиной, вытесняя оттуда коллекцию авторской керамики Лены.
— Ну всё, пора, — прошептала Елена и вызвала такси.
***
Елена вошла в квартиру тихо. Из кухни доносился шум воды и бодрое напевание свекрови: «Этот день Победы...».
— Прекрасный репертуар, Марина Витальевна! — громко сказала Елена, заходя в гостиную.
Марина Витальевна вздрогнула, выронив одну «рыбку». Керамическое чудовище с глухим стуком упало на новый «шерстяной» ковер, но выжило.
— Ой, Леночка! А ты чего так рано? Мы тут... уют наводим.
— Я вижу, — Елена обвела взглядом комнату. — Ковер из пятидесятых, рыбки из семидесятых... У нас тут не квартира, а филиал краеведческого музея. Гоша, а ты почему молчишь? Тебе нравится этот филиал?
Гоша, стоящий на стремянке со шторами в руках, выглядел как человек, которого застукали за кражей колбасы из холодильника.
— Ну... маме показалось, что так теплее...
— Теплее? — Елена подошла к шкафу и открыла дверцу. — А где мой парогенератор? И почему в ящике для белья лежат семена укропа и пачки с содой?
— Сода — лучшее средство от всего! — воинственно заявила Марина Витальевна, поправляя фартук. — А твой парогенератор — это баловство. Я его в коробку убрала, в гараж отвезете.
— Значит так, дорогая Марина Витальевна, — Елена села в кресло (которое тоже успели накрыть старым пледом). — Я очень уважаю ваше стремление к ретро-дизайну. Но давайте посчитаем. Этот ковер накопил пыли больше, чем государственная библиотека. Услуги химчистки моих штор, которые вы утащили, стоят три тысячи рублей. Плюс испорченный аппетит моих детей вашей капустой. И самое главное — использование нашей банковской карты без моего согласия.
— Я для внучки старалась! — свекровь поджала губы. — Юлечке платье нужно было!
— Юлечке двадцать лет, у неё есть работа и своя зарплата. А у вас, Марина Витальевна, есть своя квартира. И я уверена, там «рыбки» будут смотреться просто изумительно.
— Ты меня выгоняешь? В канун девятого мая? — в голосе свекрови послышались нотки великой трагической актрисы.
— Нет, что вы. Я предлагаю сделку. Гоша сейчас берет все эти раритеты и везет их обратно к вам. Прямо сейчас. А завтра мы все вместе идем в ресторан. Я плачу. Но при одном условии: вы отдаете мне ключи от нашей квартиры. Навсегда.
***
Девятое мая семья встретила в тишине. На окнах снова висели современные римские шторы, «рыбки» вернулись в свое фарфоровое изгнание, а в холодильнике снова появились нормальные продукты, купленные Еленой.
Марина Витальевна на обед в ресторан пришла. Сидела гордо, как партизан на допросе, ела салат и демонстративно молчала. Но ключи на стол положила.
— Ладно, — сказала она в конце трапезы, вытирая губы салфеткой. — Живите в своем хай-теке. Только потом не жалуйтесь, когда у вас моль заведется от отсутствия нафталина.
— Обязательно сообщу, если увижу хоть одну бабочку, — улыбнулась Елена.
Вечером, когда дети разбрелись по комнатам, а Гоша виновато мыл посуду (под строгим взором жены), Елена заглянула в кладовку. Там, на самой верхней полке, за пакетом с наполнителем для кошачьего туалета, она обнаружила странный сверток.
Раскрыв его, Елена обнаружила старую, пожелтевшую тетрадь с рецептами Марины Витальевны и... маленький конверт, в котором лежала крупная сумма денег с запиской: «Гоше на новые шины, а то Лена его по командировкам гоняет, совсем колеса стерлись. Не говори ей».
Елена хмыкнула, сложила деньги обратно и спрятала тетрадь.
— Ну, Марина Витальевна... Ну, партизанка.
Казалось бы, мир восстановлен, границы обозначены, а оккупанты выведены. Но Елена понимала: это была лишь одна битва. А впереди её ждал сюрприз, к которому она не была готова. Вечером десятого мая Юля зашла в спальню к родителям с очень странным выражением лица.
— Мам, пап... Тут такое дело. Бабушка вчера, когда уходила, кое-что забыла сказать. В общем, она пригласила к нам пожить своего племянника из Саранска. На всё лето. И он уже в поезде.
— Племянника? — Елена медленно отложила книгу. — Гоша, у твоей матери из родственников в Саранске только троюродный брат, который последний раз давал о себе знать в год Олимпиады. Откуда взялся племянник?
— Это Славик, сын того самого брата, — пробормотал Гоша, пытаясь изобразить крайнюю степень удивления, которая больше походила на несварение желудка. — Он поступать едет. Или на курсы. Мама говорила, что парень тихий, как мышь под веником.
— Тихие мыши не едут через полстраны с баулом в зубах без предупреждения, — отрезала Елена. — И почему он едет к нам, а не к «любимой тете» в её уютный нафталин?
— У бабушки ремонт! — радостно вставил Витя, заглядывая в комнату. — Она сказала, что раз её «рыбок» выставили, она будет переклеивать обои и Славику там дышать нечем. А у нас, цитирую: «хоромы пустые, всё равно мать вечно в разъездах».
Одиннадцатого мая на пороге возник Славик. Славику было двадцать пять, у него были плечи шириной с платяной шкаф и гитара в чехле, которая явно видела лучшие времена. Парень пах дорожной пылью и дешевыми пельменями.
— Здрасьте, тетя Лена, — басом прогудел «тихий племянник». — Тетя Марина сказала, вы меня ждете. Я на кухне на раскладушке приткнусь, мне много не надо.
***
Через два дня Елена поняла, что Марина Витальевна провела блестящую тактическую операцию. Славик не был хулиганом, нет. Он был «улучшенной версией» Гоши, только с аппетитом молодого аллигатора.
Утром двенадцатого мая Елена обнаружила, что из холодильника исчезла кастрюля супа, которую она сварила на три дня.
— Вкусно было, — сообщил Славик, вытирая рот полотенцем (тем самым, свернутым в рулончик по методу бабушки). — Тетя Марина говорила, вы плохо готовите, а по мне — так в самый раз. Соли только маловато.
— Славик, — Елена вдохнула поглубже, вспоминая все курсы по управлению гневом. — Соли мало, потому что у Гоши давление. А супа мало, потому что его едят порциями, а не литрами.
Конфликт назревал нешуточный. Марина Витальевна названивала каждые два часа, справляясь, «не обижают ли сиротку». Под «сироткой» подразумевался детина, который за вечер съедал недельный запас сыра и занимал ванную на час, распевая там хиты группы «Кино».
***
К тринадцатому мая Елена поняла: выставлять Славика со скандалом — значит дать свекрови повод для столетнего траура и обвинений в бесчеловечности. Нужно действовать тоньше. Бытовой реализм требовал бытовых решений.
Елена позвонила свекрови.
— Марина Витальевна, радость у нас! Славик — золото! Такой помощник! Мы решили, что раз он всё равно у нас живет, пусть поможет Гоше балкон разобрать. И вашу старую стенку, которую вы просили на дачу вывезти, он как раз поднимет. Он же сильный.
— Ой, — замялась в трубке свекровь. — А он же... он же учиться приехал. У него голова должна быть светлая.
— Светлая голова на свежем воздухе лучше работает, — ласково пропела Елена. — И еще, Марина Витальевна, Славик сказал, что ваши обои — это ерунда, он сам их вам поклеит. Завтра и начнет. А то нам неловко, что он у нас на даровщине сидит.
Вечером Елена выложила перед Славиком список дел.
— Славочка, родной. Мы тут с тетей Мариной посовещались. Завтра в семь утра подъем. Нужно перевезти тридцать мешков цемента на дачу к бабушке, а потом — к ней на ремонт. Она так ждет! Сказала, что только тебе доверяет свои стены.
Славик, который планировал провести лето, изучая достопримечательности парков и местных кафе, заметно побледнел.
***
Четырнадцатого мая в квартире наступила долгожданная тишина. Славик, нагруженный инструментами и напутствиями Елены о «святом долге перед родственниками», отбыл в сторону квартиры Марины Витальевны.
Вечером раздался звонок. Свекровь дышала в трубку тяжело.
— Лена... Ты что парню наговорила? Он пришел, содрал все обои в коридоре, уронил стремянку на телевизор и теперь требует, чтобы я его кормила пять раз в день, потому что он «на тяжелых работах».
— Так вы же сами говорили, Марина Витальевна: семья должна помогать друг другу. Он помогает вам с ремонтом, вы ему — с питанием. Всё по-честному, по-семейному.
— Забирай его обратно! — почти вскрикнула свекровь. — У меня от его гитары голова раскалывается! И он ест как не в себя!
— Нет-нет, что вы, — Елена иронично улыбнулась своему отражению в чистом зеркале прихожей. — У нас «вертеп безвкусицы», вы же помните. Ему у вас, среди «рыбок» и нафталина, гораздо полезнее.
К пятнадцатому мая Славик, не выдержав режима «бабушка + шпаклевка + пятиразовое питание манной кашей», внезапно вспомнил, что в Саранске у него осталась недолеченная кошка и любимая девушка. Он отбыл утренним поездом, оставив Марине Витальевне наполовину ободранный коридор и четкое понимание того, что в чужой монастырь со своими племянниками соваться не стоит.
Вечером Елена, Гоша и дети сидели на кухне. Пахло жареным мясом и миром.
— Мам, а бабушка больше не придет шторы менять? — спросила Юля.
— Придет, доченька. Обязательно придет. Но теперь — только по приглашению и со своим чаем.
Гоша молча пододвинул жене самую лучшую отбивную. Он всё понял. А в ящике стола так и лежали те деньги на шины — Елена решила, что на них они купят новый телевизор. Марине Витальевне. Взамен того, который нечаянно «отремонтировал» Славик. Потому что в бытовом реализме справедливость должна быть не только суровой, но и немножечко ироничной.