Холод был невыносим. Он шел не извне, он рождался внутри, в каждой клетке, замораживая кровь в жилах. Мир вокруг меня терял не только цвет, но и объем. Стены комнаты становились плоскими, как декорации. Звуки, гул в ушах, тиканье часов, мое собственное прерывистое дыхание сливались в один монотонный давящий гул. Это был процесс дематериализации, и я чувствовал его физически.
Я смотрел на экран телевизора, как на единственную связь с реальностью. Там, в банкетном зале 1988 года, происходило обратное. Моя призрачная фигура, мой аватар, становилась все более плотной, обретала контуры. Я видел, как рядом с Димой и Леной проявляется мое восемнадцатилетнее «я». Сущность перенацелилась. Мой план сработал. Но теперь начиналась самая опасная его часть. Мне нужно было поймать тот самый момент, когда процесс изъятия Димы будет отменен, но мой еще не будет завершен. Доля секунды, которая решала все. Я держал руку на рубильнике. Пальцы одеревенели от холода и напряжения. На экране бледный человек почти полностью растворился в помехах, а мой двойник стал почти материальным. Я видел, как он поворачивает голову и смотрит прямо на меня с той стороны экрана. На его лице не было улыбки. На его лице не было ничего. Пустота.
В этот момент я почувствовал резкий толчок, как будто меня ударили в грудь. Дыхание перехватило. Мир перед глазами начал сужаться в одну точку. Это был финал. Я понял, что еще секунда, и меня не станет. Я изо всех сил рванул рубильник вниз. Щелчок, темнота, тишина. Полная, абсолютная, звенящая тишина. Я рухнул на пол, потеряв сознание. Сколько я пролежал без чувств, я не знаю. Может, несколько минут, а может, несколько часов. Очнулся я от запаха. Резкого, едкого запаха горелого пластика. Я открыл глаза. В комнате было светло. Солнечный свет лился из окна. Я лежал на полу. Все тело болело, как после сильной драки. Я с трудом поднялся. Комната была в полном порядке. Никаких следов борьбы. Только в воздухе висел этот запах. Я посмотрел на стол. Видеомагнитофон. Он был мертв. Из вентиляционных щелей на корпусе шел тонкий сизый дымок. Мой последний, самый рискованный эксперимент сжег его окончательно. Рядом лежал расплавленный кусок пластика. Все, что осталось от кассеты. Она тоже была уничтожена.
Я подошел к окну, открыл его, впустил свежий утренний воздух. Я был жив. Я был в своей квартире. Все закончилось. Я почувствовал невероятное, пьянящее облегчение. Я победил. Я смог. Я прошел по самому краю, заглянул в бездну и вернулся. Я подошел к телефону. Руки все еще немного дрожали. Я набрал номер матери.
— Мам, привет, это я.
— Сереженька, здравствуй. — Ее голос был спокойным, будничным. — А я тебе как раз звонила, а ты не брал. Что-то случилось?
— Нет, все в порядке, — я пытался говорить как можно ровнее. — Просто заработался. Мам, я хотел спросить, как Дима?
В трубке повисла пауза. Не такая, как в прошлый раз. Ненастороженная, а недоумевающая.
— Как Дима? — переспросила она. — Нормально. На работе он. А что?
У меня замерло сердце.
— На работе? — переспросил я, боясь поверить. — А... Алена? А Аня?
— И Лена на работе, и Анечка в школе. Сережа, что с тобой? У тебя голос странный. Ты не заболел?
— Нет, мам, все хорошо. Просто давно не говорил с ним. Передавай привет.
Я повесил трубку. Подошел к стене и сполз по ней на пол. Я смеялся и плакал одновременно. Получилось. У меня получилось. Дима жив. Он на работе, Лена на работе, Аня в школе, все на своих местах. Мой безумный план сработал. Я взломал систему, вызвал критический сбой, и реальность перезагрузилась, вернувшись к исходному правильному состоянию. Бледный человек, хронофаг, как бы он ни назывался, он ушел. Изгнанный. Побежденный. Кассета уничтожена. Проклятие снято.
Весь день я провел в эйфории. Я ходил по квартире, не находя себе места. Я открыл тот самый фотоальбом. Вот они на свадебной фотографии. Дима и Лена. Счастливые. Я вглядывался в толпу гостей на заднем плане. Никакой темной фигуры у стены. Ее не было. Я стер его. Не только из записи. Из самого события. Я позвонил Диме на мобильный.
— Алло?
Его голос, живой, настоящий, раздался в трубке.
— Димка, привет, это Серый.
— О, Серега, привет! Сто лет тебя не слышал. Как ты, старик? Все свои железки паяешь?
— Паяю. — Я улыбался, как идиот. — Как вы там? Как Лена? Как Анька?
— Да все нормально. Лена ворчит, что я на рыбалку опять собрался. Анька пятерку по математике принесла. Обычные дела. Слушай, ты чего звонишь-то? Что-то случилось?
— Нет, ничего. Просто соскучился.
— Да ладно тебе! — Он рассмеялся. — Соскучился он. Ладно, брат, мне бежать надо. Давай на выходных созвонимся, может, и правда на рыбалку вместе сгоняем.
— Давай, — сказал я. — Обязательно.
Мы попрощались. Я сидел, держа телефон в руке, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Я вернул своего брата. Я искупил свою вину. Ту детскую и эту новую. Но к вечеру эйфория начала спадать, уступая место странной, необъяснимой тревоге. Что-то было не так. Какая-то мелкая, незначительная деталь. Я не мог понять, что именно. Я снова начал ходить по квартире, осматриваясь. Все было на своих местах. Но ощущение неправильности не проходило. Я подошел к книжному шкафу, снова достал альбом. Открыл ту же самую фотографию. Свадьба. Дима. Лена. Все на месте. Но я всмотрелся в лицо брата. Улыбка. Та же самая, широкая, нахальная. Но что-то в глазах. Какой-то незнакомый холодный блеск. И галстук. На свадьбе он был у него бордовый, я точно помнил. А на этой фотографии — черный.
Я начал лихорадочно перебирать другие фотографии. Вот они с Леной на отдыхе в Крыму. Я помнил это фото. Они стояли на фоне моря, а теперь за их спиной были горы. Вот Дима держит на руках маленькую Аню. Он был одет в синюю футболку, я сам ему ее дарил. А на фото — в белую. Это были мелочи, детали, на которые никто, кроме меня, не обратил бы внимания, но я-то знал. Я помнил, как было. Реальность не просто вернулась к норме, она изменилась. Мое вмешательство, мой взлом не прошел бесследно. Он не исправил ошибку, он создал новую версию. Реальность 2.0. В которой Дима не исчез, но что-то... что-то было по-другому. Я снова сел в кресло. Голова гудела. Что я наделал? Я хотел все исправить, но, кажется, только усугубил.
Я полез в интернет, начал искать информацию. Хронофаг. Информационный паразит. Конечно, ничего, кроме ссылок на фантастические рассказы и компьютерные игры. Я был один со своим знанием. Я открыл почту. Там было письмо. От Леонида Аркадьевича. Я не давал ему свой адрес. Тема письма была пустой. Внутри всего одна строка: «Любое редактирование исходного кода приводит к непредсказуемым изменениям в работе всей системы. Надеюсь, ты понимаешь, что ты сделал».
Я все понял. Я не победил. Я просто нажал на «сохранить как», создав новую, искаженную копию мира. И в этом новом мире мой брат был жив. Но был ли это мой брат? Я сидел в темноте наступающего вечера и боялся. Боялся предстоящих выходных, боялся рыбалки. Боялся посмотреть в глаза человеку, который называл себя моим братом, и увидеть в них пустоту. Я боялся, что, спасая его, я впустил в наш мир что-то другое. Что-то, что теперь носит его лицо. И я не знал, что страшнее — потерять брата или обрести его таким. И тут я снова его почувствовал. Не запах, не холод, а просто знание, присутствие. Он не ушел, он просто изменился. Он больше не был на пленке. Он был везде. Растворен в этом новом, отредактированном мире. Как системная ошибка, которую невозможно удалить. И я понял, что осада не окончена. Она просто перешла на новый уровень. И теперь поле боя не моя квартира, а вся моя реальность.
Следующие несколько дней я жил как в липком туманном сне. Я пытался убедить себя, что все это лишь плод моего измученного воображения — посттравматический синдром. Что галстук мог быть и черным, а горы вместо моря — просто обман памяти. Но я знал, что это не так. Я инженер. Моя память на детали была профессиональным инструментом. Я не мог ошибаться в таких вещах. Мир изменился, и я был единственным, кто это видел.
В субботу, как и договаривались, позвонил Дима.
— Ну что, профессор, ты готов? Клюет так, что удочки из рук вырывает. Я уже и червей накопал.
Его голос был бодрым, веселым, слишком бодрым. В нем не было тех привычных усталых ноток, которые я помнил у настоящего Димы. Я сослался на головную боль, на срочную работу.
— Да брось ты свои железки! — рассмеялся он. — Жизнь проходит мимо. Ну, как знаешь, трус!
Последнее слово он произнес в шутку, но оно резануло меня по-живому. Именно так он сказал мне тогда, в детстве, после драки. «Эх ты, трус, Серега!» Я похолодел. Это была не просто фраза. Это был маркер. Проверка. Он или то, что им было, проверял, помню ли я?
— Я не трус, — сказал я тихо.
— Да ладно, я же шучу, — снова рассмеялся он. — Выздоравливай. В следующие выходные точно поедем.
Я повесил трубку. Руки снова дрожали. Это был он. Но не он. Это была копия. Идеальная, но с мелкими системными ошибками, которые мог заметить только я. Я должен был его увидеть. Я должен был убедиться. В воскресенье я поехал к ним. Они жили в том же районе, в обычной панельной девятиэтажке. Я поднялся на пятый этаж. Сердце стучало в ребрах. Я нажал на кнопку звонка. Дверь открыла Лена.
— Сережа, привет! — она улыбнулась. — А мы тебя не ждали, проходи.
Она выглядела так же, но ее улыбка казалась немного шире, чем нужно, а в глазах та же пустота, что и у Димы по телефону.
— Дима дома?
— Дома, конечно. На кухне сидит, сканворды разгадывает. Проходи, не стесняйся.
Я вошел. В квартире пахло жареной картошкой. На вешалке висело пальто Димы. Все было нормально. Слишком нормально. Я прошел на кухню. Он сидел за столом спиной ко мне.
— О, а вот и блудный брат явился, — сказал он, не оборачиваясь. — Думал, продинамишь нас до пенсии.
Он повернулся, и я увидел его лицо. Это был Дима, мой брат. Те же волосы, та же родинка на щеке. Но глаза, они были другими. Пустыми, как у стеклянной куклы. В них не было жизни.
— Привет, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Мы сидели на кухне. Лена суетилась, ставила на стол тарелки. Аня, моя племянница, выбежала из комнаты, обняла меня. Она была настоящей, живой. Ее глаза сияли. Кажется, изменения коснулись только тех, кто был на свадьбе. Аня родилась позже. Она была новым файлом, созданным уже в этой измененной системе. Мы говорили о пустяках, о работе, о школе, о политике. Я смотрел на Диму и Лену и чувствовал себя чужим. Они смеялись, шутили, но их смех был механическим, их движения выверенными, запрограммированными. Они были идеальными копиями, но копиями.
В какой-то момент Лена вышла в другую комнату. Мы с Димой остались одни.
— Слушай, — сказал он, понизив голос, — я тут нашел кое-что. Разбирал старые вещи отца.
Он вышел и вернулся с картонной коробкой, той самой коробкой, в которой я нашел кассету.
— Тут фотки старые, письма. И вот он достал из коробки кассету, черную, пластиковую, со знакомой наклейкой «Свадьба Димы и Лены». Но красной надписи на ней не было. — Надо бы оцифровать, — сказал он, вертя ее в руках, — а то размагнитится. У тебя же есть аппаратура. Возьмешься?
Я смотрел на эту кассету, и меня охватил ледяной ужас. Цикл. Змея кусает себя за хвост. Все должно было начаться сначала.
— Нет, — сказал я твердо, — я не буду.
Он удивленно поднял брови.
— Почему?
— Эта кассета, она плохая, ее нужно уничтожить.
Он рассмеялся, громко, неестественно.
— Ты что, в призраков веришь, профессор? Это же просто пленка, просто память.
— Это не память, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Это программа, и ты ее часть.
Его улыбка медленно сползла с лица. Глаза стали абсолютно неподвижными. Стекло.
— Я не понимаю, о чем ты, — сказал он ровным, безэмоциональным голосом.
— Ты все понимаешь. Я знаю, что ты не он.
Он молчал. Тишина на кухне стала плотной. Я видел, как его лицо начало меняться. Черты стали оплывать, терять четкость, как на той записи. Он медленно вставал из-за стола. Он становился выше. Его плечи расширялись. Костюм, в который он был одет, начал трещать по швам. В этот момент на кухню вернулась Лена.
— Мальчики, вы чего такие серьезные?
Она замерла на пороге, увидев, во что превращается ее муж. Ее лицо исказилось от ужаса.
— Дима? — прошептала она.
Существо, которое было Димой, медленно повернуло к ней свою расплывающуюся голову. Я понял, что у меня есть всего несколько секунд. Я не мог снова бороться с ним с помощью техники. Я должен был сделать что-то другое. Что-то, что разрушит саму основу его существования. Память. Эмоции. Я схватил со стола кухонный нож. Не для того, чтобы напасть на него.
— Лена, беги! Забирай Аню и беги! — заорал я.
Она стояла, парализованная страхом. Существо сделало шаг в ее сторону. Я подбежал к стене в коридоре. Там висела та самая свадебная фотография в рамке. Счастливые Дима и Лена. Я сорвал ее со стены, разбил стекло о колено.
— Ты питаешься памятью? — крикнул я существу. — Ты любишь сильные эмоции? Получай!
И я полоснул острым осколком стекла по фотографии, разрезая их счастливые лица. Потом я схватил со стола зажигалку и поджег их свадебный альбом, который лежал на полке. Страницы, наполненные воспоминаниями, вспыхнули ярким пламенем. Существо закричало. Тем самым высокочастотным визгом. Оно отшатнулось от Лены, схватилось за свою оплывшую голову. Оно корчилось от боли. Я рвал и жег все, что было связано с их браком. Письма, открытки, подарки. Я уничтожал его пищу, его среду обитания. Лена, наконец, очнулась. Она схватила Аню, которая выбежала на шум, и выбежала из квартиры. Я остался один. Наедине с горящими воспоминаниями и кричащим от боли существом. Оно сжималось, уменьшалось в размерах. Его человеческие черты исчезали, и оно превращалось в то, чем было изначально. В темную, аморфную, вибрирующую тень.
Я понял, что этого мало. Главный артефакт, главный якорь их памяти — это не фотографии, это их обручальные кольца.
— Где кольцо? — заорал я тени. — Где его кольцо?
Тень метнулась в спальню. Я за ней. Она бросилась к шкатулке, где Лена хранила драгоценности. Я знал, что оно там. Я должен был забрать его. Уничтожить. Это был единственный способ разорвать его связь с этим миром. Я бросился на тень, пытаясь ее схватить. Но мои руки прошли сквозь нее. Это было как пытаться поймать дым. Она вытащила из шкатулки кольцо. Оно тускло блеснуло в ее бесформенной руке. Я должен был что-то сделать. Что-то, что сделает меня материальным для нее. И я сделал единственное, что пришло в голову. Я сам стал источником эмоций. Я закрыл глаза и вспомнил. Вспомнил все. Свадьбу, смех брата, взгляд Лены, мою вину, мой страх. Я сконцентрировал всю свою боль, всю свою любовь, всю свою ненависть в одной точке. И когда я открыл глаза, я увидел, что мои руки светятся. Слабым, голубоватым светом. Как на том озере из другого, стертого мира. Тень отшатнулась от меня. Теперь она видела меня. Теперь я был для нее реален.
— Отдай, — сказал я, протягивая руку.
Она зашипела и бросилась на меня. Мы сцепились в смертельной схватке. Не люди, а две концепции — память и забвение. Я чувствовал, как она высасывает из меня силы, воспоминания. Но я держался. Я вцепился в ее бесформенное тело, пытаясь добраться до кольца. И в какой-то момент, из последних сил, я смог. Мои пальцы коснулись холодного металла. Я вырвал его. Тень взвыла. Этот вой был полон боли и ярости. Она ударила меня. Я отлетел к стене, в глазах потемнело. Кольцо выпало из моей руки, прокатилось по полу. Я видел, как тень бросилась к нему, а я... я больше не мог двигаться. Силы оставили меня. Я лежал на полу, смотрел, как она тянется к кольцу, и понимал, что проиграл. Она сейчас заберет его и исчезнет. И все начнется сначала.
Я зажмурился, ожидая конца, и в этот момент услышал выстрел. Громкий, оглушительный. Тень дернулась, и ее форма начала распадаться. Я открыл глаза. В дверях спальни стоял Дима, мой брат. В руках он держал старое отцовское охотничье ружье, и его глаза... Они были живыми, полными ярости и решимости. Я лежал на полу, глядя на Диму. Это было невозможно. Он не должен был быть здесь. Он не должен был быть собой. Но он был. В его глазах больше не было стеклянной пустоты. В них была ярость. Настоящая, человеческая ярость. Тень, в которую попал заряд дроби, взвыла и метнулась в сторону, прочь от кольца. Она стала еще более бесформенной, полупрозрачной.
— Что это за дрянь, Серый? — крикнул Дима, перезаряжая двустволку. — И что она делает в моем доме?
— Долгая история, — прохрипел я, пытаясь подняться. — Стреляй еще.
Он выстрелил снова. Второй заряд прошил тень насквозь. Она зашипела, как проткнутая шина, и начала сжиматься, втягиваясь в самый темный угол комнаты, под кровать.
— Уходит! — крикнул я.
Дима отбросил ружье, подбежал ко мне, помог встать.
— Ты в порядке?
— В порядке, — соврал я. Все тело ломило. — Где Лена и Аня?
— Я отправил их к соседям, сказал, что у нас газ утек. Услышал шум, вернулся, а тут... Вот это!
Мы осторожно подошли к кровати. Заглянули под нее. Пусто. Только пыль.
— Куда она делась? — спросил Дима.
— Я не знаю. — Я посмотрел на обручальное кольцо, лежавшее на полу. — Но, кажется, мы ее прогнали.
Я поднял кольцо. Оно было холодным. Я протянул его Диме.
— Это твое.
Он взял его, посмотрел на меня с недоумением.
— Спасибо, конечно, но что здесь, черт возьми, происходит?
И я рассказал ему. Все. Про кассету, про бледного человека, про его исчезновение из той первой реальности. Про мой взлом, про измененный мир. Он слушал молча, его лицо становилось все более мрачным. Он не смеялся. Он не говорил, что я сошел с ума. Он верил. Потому что он сам только что стрелял в эту фантазию. Когда я закончил, он долго молчал. Потом подошел к окну, закурил.
— Значит, я должен был исчезнуть? — спросил он, тихо глядя на улицу.
— Да. А ты вернул меня. Но не совсем меня.
— Я не знаю, Дим. Я думал, что все исправил, но я только создал новую проблему.
— И что теперь? — он повернулся ко мне. — Эта тварь вернется?
— Вернется. Я ранил ее, прогнал, но не уничтожил. Я забрал у нее главный якорь, твое кольцо. Но она найдет другой. Или создаст.
Мы просидели на кухне до утра, разговаривая. Впервые за много лет мы говорили по-настоящему. Он рассказывал, что чувствовал в последние дни. Странную пустоту внутри. Как будто он живет не свою жизнь, а играет роль. Он говорил, что иногда ловил себя на том, что не узнает свое отражение в зеркале. Мое вмешательство, мой бой с тенью, все это как будто пробудило его. Вернуло ему его настоящее «я». Мы поняли, что это существо не всесильно. Его можно ранить. Его можно изгнать, но для этого нужна не только техника. Нужна воля, память, эмоции. Настоящие, а не скопированные. И мы решили, что будем бороться. Вместе.
Мы понимали, что оставаться в этой квартире опасно. Это место было заражено. Мы собрали самые необходимые вещи. Я забрал все свои приборы, которые могли пригодиться. Дима — ружье и патроны. Мы решили уехать. Не просто в другой город, а туда, где не было бы якорей. Где не было бы воспоминаний, за которые тварь могла бы зацепиться. Лена и Аня вернулись утром. Они ничего не понимали. Для них ночной кошмар был просто шоком. Дима объяснил им, что нам нужно срочно уехать. Надолго. Он не стал вдаваться в подробности. Сказал, что это связано с его старыми делами. Она поверила. Или сделала вид, что поверила. В ее глазах был страх, но и безграничное доверие к мужу.
Мы уехали в тот же день. Продали квартиру, машину, оборвали все связи. Мы стали призраками, кочевниками в собственном мире. Мы переезжали с места на место, нигде не задерживаясь надолго. Мы искали информацию. Я в технических архивах, в старых научных работах по парапсихологии, Дима — по своим, бывшим бандитским каналам, среди людей, которые сталкивались с необъяснимым. И мы находили... Следы хронофага были повсюду. Старые газетные вырезки о людях, пропавших при странных обстоятельствах. Полицейские отчеты о делах, где все улики указывали на человека, которого никто из свидетелей потом не мог вспомнить. Истории о фотографиях, с которых исчезали люди. Он действовал всегда. Просто раньше у него не было таких удобных носителей, как видеопленка. Раньше его работа была более грубой. Теперь он стал изощреннее.
Мы научились его чувствовать. Мы знали, когда он рядом. Воздух становился холоднее. Электрические приборы начинали сбоить. И появлялся тот самый сладковатый запах. Запах забвения. Несколько раз он пытался напасть. Мы отбивались. Дима с ружьем, я со своей ЭМИ-пушкой, которую я усовершенствовал. Мы стали охотниками. Охотниками на тень. Это длилось несколько лет. Мы жили в постоянном напряжении. Но мы были вместе. Мы были семьей. Мы защищали друг друга. Лена и Аня привыкли к этой странной жизни. Они научились быть сильными. Но мы понимали, что так не может продолжаться вечно. Мы не могли бегать всю жизнь. Мы должны были найти способ уничтожить его раз и навсегда.
И я нашел. В одном из старых полузабытых трудов одного советского физика, которого в семидесятые упекли в психушку за его антинаучные теории, я нашел то, что искал. Он писал о семантических полях и информационных резонансах. Его теория гласила, что любую информационную сущность можно уничтожить, если создать для нее антисущность. Сигнал, который будет находиться в полном противофазе с ее собственным. Сигнал, который при контакте аннигилирует ее. Это было похоже на то, что я пытался сделать, но на гораздо более сложном уровне. Мне нужно было не просто заглушить его код, а создать его точное зеркальное отражение. На это ушел год. Год расчетов, экспериментов. Я работал на грани человеческих возможностей. Дима охранял меня, обеспечивал нашу безопасность. И, наконец, я сделал это.
Я создал устройство. Не пушку, а резонатор. Небольшой прибор, который по моим расчетам должен был сгенерировать нужный сигнал. Но для его активации нужен был источник. Очень мощный источник сигнала самой сущности. Нам нужно было выманить ее. Заставить ее проявить себя во всей своей силе. И мы знали, где это можно сделать. Мы должны были вернуться. Туда, где все началось. На свадьбу. Мы нашли старый заброшенный ресторан. Точную копию того, «Юбилейного». Мы воссоздали все. Столы, украшения. Даже заказали свадебный торт по тому самому рецепту. Мы нашли старый катушечный магнитофон и записали на него ту самую музыку. Мы приготовили ловушку. В центре зала, там, где должен был быть стол молодоженов, я установил свой резонатор. Мы с Димой встали рядом. Лена и Аня были далеко, в безопасном месте.
Мы начали ритуал. Мы включили музыку, мы начали говорить тосты. Мы пытались воссоздать ту атмосферу, тот эмоциональный фон, и он пришел. Сначала мы почувствовали холод. Потом появился запах, а потом он начал материализовываться в центре зала. Сначала как тень, потом все плотнее. Бледный человек. Он был больше, чем раньше. Злее. Он понял, что это ловушка. Он смотрел на нас своими несуществующими глазами.
— Пора, — сказал я Диме.
Мы взялись за руки, и я включил резонатор. Комнату залил не свет, а звук. Тот самый высокочастотный писк, но другой, чистый, мощный. Он столкнулся с полем, которое излучал хронофаг. Начался резонанс. Воздух в комнате загудел, завибрировал. Стены пошли трещинами. Бледный человек закричал. Его фигура начала искажаться, рваться на части. Это была агония. Информационная агония. Я чувствовал, как меня разрывает на части вместе с ним. Я был связан с ним. Мой взлом сделал меня частью его системы. И теперь система умирала, забирая меня с собой. Дима держал меня за руку.
— Не отпущу! — кричал он, пытаясь перекричать вой.
Но я чувствовал, как слабею. Как мое сознание растворяется в этом вихре, в глазах потемнело. Последнее, что я увидел, — это как фигура бледного человека вспыхнула, как перегоревшая лампочка, и рассыпалась в миллиарды светящихся частиц. А потом тишина и темнота.
Я выжил, но это была не совсем победа. Когда я очнулся, Дима был рядом, но что-то изменилось. Он помнил все, но смутно, как дурной сон. Лена и Аня не помнили ничего. Для них все произошедшее стерлось, заменилось фальшивыми воспоминаниями о нашей долгой командировке. Я был единственным, кто помнил все в деталях. Часть сущности, та, что была связана со мной, не аннигилировала. Она осталась. Внутри меня. Я стал ее носителем, ее тюрьмой. Я не был больше человеком в полной мере. Я стал архивом, хранилищем мертвого бога.