Он задумался, потирая сухими пальцами подбородок.
— Есть один способ. Радикальный, рискованный, но, возможно, единственный. Сущность привязана к записи, к ее целостности. Если запись будет повреждена, но не уничтожена, если в нее внести критическую ошибку, возможно, это разорвет связь. Это как с компьютерным вирусом. Иногда, чтобы его обезвредить, нужно не удалить его, а испортить его собственный код.
— Как? — не понял я. — Что я должен сделать?
— Ты должен вернуться к записи. К самому страшному моменту. К моменту исчезновения твоего брата. И ты должен изменить его.
— Изменить? Но как я могу изменить то, что уже записано?
— Ты инженер, Сергей. Ты должен знать. Любая запись — это сигнал, а любой сигнал можно исказить, зашумить, внести в него помеху в нужный момент. Это может не сработать. Это может сделать только хуже. Сущность может вырваться из записи окончательно, но другого выхода я не вижу. — Он посмотрел на меня своими пронзительными глазами. — Решать тебе. Ты можешь попытаться жить с этим, пока оно не сведет тебя с ума или не заберет. Или ты можешь дать ему бой на его же поле, на поле информации.
Я уехал от него в полном смятении. Его слова не успокоили, а наоборот, повергли в еще больший ужас. Теперь у моего кошмара было имя — Хронофаг. И была цель — стереть моего брата окончательно. Я вернулся домой, поставил магнитофон на стол. Кассета все так же была внутри. Я несколько часов ходил по комнате, взвешивая его слова. Жить так дальше было невозможно. Я уже чувствовал, как реальность вокруг меня истончается. Иногда мне казалось, что я слышу обрывки музыки со свадьбы. В запахе пыли проскальзывали нотки духов Лены. Это были не галлюцинации, это были утечки. Память о событии просачивалась в мой мир.
Я решился. Я снова позвонил матери. На этот раз я был настойчивее.
— Мам, я прошу тебя, не вешай трубку. Это очень важно. Постарайся вспомнить. Свадьба Димы. Был ли там кто-то или что-то странное? Что угодно, любая деталь?
Она долго молчала. Потом я услышал, как она всхлипнула.
— Был, Сереженька? Был, — прошептала она. — Я не хотела говорить. Я боялась. Я видела его. Этот человек. Он подошел ко мне во время танцев. Он ничего не сказал, просто посмотрел на меня. У него не было глаз, сынок. Просто гладкая кожа. Я закричала, но никто не услышал. Все смеялись, музыка играла. Я подумала, что схожу с ума. А потом... Потом он подошел к Диме. Положил ему руку на плечо. Дима обернулся, улыбнулся, как будто старому знакомому. А потом... Я не помню. Дальше все как в тумане. Я помню только, что мне было очень холодно.
Ее слова были последней каплей. Она видела. Она помнила. Но ее память была заблокирована страхом. Значит, я не сумасшедший. Значит, все это было на самом деле. И значит, у меня есть только один путь. Я сел за стол. Подключил к видеомагнитофону осциллограф и генератор сигналов. Я приготовился к бою. Я должен был снова посмотреть на смерть моего брата. И в этот раз я должен был не просто смотреть, я должен был вмешаться.
Но когда я включил воспроизведение, я увидел то, чего не ожидал. Запись изменилась снова. Тот отрезок, где был банкет, он стал длиннее. На пленке появился новый фрагмент, которого раньше не было. Камера стоит на столе. В кадре тарелки с едой, рюмки и разговор. Голоса гостей, и среди них новый голос. Тихий, безэмоциональный, с легким шипением. Он говорил с Димой. Я увеличил громкость. Слова были едва различимы, но я разобрал.
— Хороший праздник, — говорил тихий голос. — Много памяти. Она будет вкусной.
А потом я услышал ответ Димы. Он смеялся.
— Ты о чем, друг? Какая память? Давай лучше выпьем за любовь.
— За любовь, — согласился тихий голос. — И за забвение.
А потом камера повернулась, и я увидел, с кем он говорил. За столом, на пустом стуле рядом с Димой, сидел он. Бледный человек. Он держал в руке рюмку с водкой, но не пил. Он просто смотрел на моего брата. И на его безликом лице я снова увидел это жуткое подобие улыбки. Он не просто присутствовал. Он общался. Он вплетался в ткань события, становился его полноправным участником. И я понял, что времени у меня почти не осталось.
Новый фрагмент на кассете был как удар под дых. Это меняло все. Бледный человек был не просто наблюдателем, он был активным участником, который мимикрировал, встраивался в события как вирус в живую клетку. И мой брат, мой брат разговаривал с ним. Он не видел в нем угрозы. Это означало, что сущность обладала способностью маскироваться, воздействовать на восприятие людей прямо на месте. Ужас этого открытия был парализующим. Я смотрел на экран, на эту невозможную сцену, и чувствовал, как последние остатки моей рациональной картины мира рушатся.
Именно в этот момент я понял, что Леонид Аркадьевич был прав. Я не мог больше быть пассивным зрителем. Я должен был действовать. Я перемотал пленку на самый конец, к тому самому моменту. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Вот он, кульминационный тост. Гости, раскрасневшиеся от выпитого, поднимают бокалы. Кто-то неуклюже кричит: «Горько!». Камера, которую держу я, восемнадцатилетний, наезжает на молодоженов. Вот Дима и Лена. Они смеются, смотрят друг на друга. За их спинами, теперь уже вплотную, стоит он. Бледный человек. Его фигура больше не расплывчата. Он в фокусе. Он реален.
Я затаил дыхание, подготовил аппаратуру. Мой план был прост и безумен. В тот самый момент, когда произойдет изъятие, я должен был подать на записывающие головки видеомагнитофона мощный шумовой сигнал. Не просто стереть, а забить этот конкретный временной отрезок, внести в него информационный хаос. Я надеялся, что это повредит структуру записи, разорвет связь сущности с событием.
Дима наклоняется к Лене. Их губы встречаются. В этот момент бледный человек за их спиной поднимает руку. Медленно, как в ритуале. Я вижу, как его длинные, тонкие пальцы тянутся к затылку моего брата. Они почти касаются его волос.
— Сейчас, — прошептал я.
Мой палец завис над кнопкой генератора. И в этот самый миг, за долю секунды до того, как я ее нажал, изображение на экране дернулось, пробежала волна помех, всего на мгновение. Но этого было достаточно. Когда картинка восстановилась, все уже произошло. Лена целует пустоту. Ее руки обнимают воздух. Дима исчез. Просто испарился из кадра. На его месте только спинка стула и скатерть. Гости на пленке на секунду замирают. Их улыбки гаснут. На их лицах недоумение. Кто-то оглядывается. Лена отшатывается назад. Ее глаза расширяются от ужаса. Она что-то кричит, но звук в этот момент пропадает. Остается только вой.
А бледный человек, он стоит на том же месте, но его рука уже опущена. Он медленно поворачивает свою гладкую, безликую голову и смотрит. Прямо в камеру. Прямо на меня. И я знаю, я чувствую это каждой клеткой своего тела. Он знает, что я хотел сделать. Он опередил меня. Запись обрывается. Экран становится синим. Я опоздал. Я проиграл.
Я сидел, уставившись в синий экран, и чувствовал, как меня накрывает волна отчаяния. Все было кончено. Я упустил свой единственный шанс. Я просидел так, не шевелясь, несколько часов. В квартире стемнело. Я не включал свет. Просто сидел в темноте наедине со своим поражением. Я думал о Диме, о том, что его больше нет, теперь уже окончательно. Память о нем, которую я так отчаянно пытался защитить, теперь казалась проклятием, которое я должен был нести в одиночку.
Ближе к полуночи я услышал звук. Тот самый, что и прошлой ночью. Щелчок и тихое жужжание видеомагнитофона. Он снова включился сам. Я не шелохнулся. Я просто ждал. Экран телевизора загорелся. Но на нем была не свадьба. На нем была моя комната. Та самая комната, в которой я сидел. Камера была установлена где-то в углу, под потолком. Я видел себя со спины, сгорбившегося в кресле. Изображение было черно-белым, зернистым, как на старой камере наблюдения. Но это была прямая трансляция.
Я медленно поднял руку, и фигура на экране повторила мое движение. А потом в комнате на экране появилась вторая фигура. Он вышел из тени за моей спиной. Бледный человек. Он подошел к моему креслу. Он остановился, глядя на мой затылок. Я не оборачивался. Я боялся. Я просто смотрел на экран, на эту кошмарную сцену. Существо на экране медленно подняло руку и положило ее мне на плечо. Я не почувствовал прикосновения, но я почувствовал холод. Не физический холод, а экзистенциальный, всепоглощающий холод пустоты. Как будто из меня начали вытягивать тепло, воспоминания, саму суть моей личности.
Я смотрел на экран, мое отражение, моя фигура в кресле начала становиться прозрачной, мерцающей, как помеха, как плохой сигнал. Я понял, что происходит. Ритуал повторялся. Но теперь жертвой был я, а запись велась в реальном времени. Изображение на экране погасло. Видеомагнитофон затих. Холод исчез. Я сидел в полной темноте и тишине, пытаясь осознать, что произошло. Это была не галлюцинация. Это было предупреждение. Демонстрация силы. Он показал мне, что может сделать это в любой момент. Что теперь я — его следующая запись.
Я вскочил. Сердце бешено колотилось. Я больше не мог оставаться в этой квартире. Она перестала быть моим домом. Она стала съемочной площадкой для моего собственного исчезновения. Я схватил ключи, выбежал на лестничную клетку, вниз по ступеням, на улицу. Ночь. Пустой двор. Редкие фонари. Я просто шел, куда глаза глядят. Мне нужен был воздух, нужно было пространство. Я бродил по спящим улицам, а в голове крутилось одно: он записывает меня. Он всегда записывает. Каждый мой шаг, каждый вздох. Я стал персонажем его фильма. Фильма о моем собственном стирании.
Я не помню, как долго я шел. Но в какой-то момент я понял, что нужно вернуться. Я не мог просто сбежать. Он был не в квартире, он был в кассете. В этом проклятом артефакте. И пока я не разберусь с ним, он не оставит меня в покое, где бы я ни был. Я вернулся домой на рассвете. С тяжелым сердцем открыл дверь. В квартире было тихо. Магнитофон стоял на столе. Я подошел к нему. Нажал на кнопку выброса. Лоток выехал. И я замер. Внутри была другая кассета. Не та, со свадьбой. Это была новая, чистая, без наклейки. Я вытащил ее, перевернул. На торце, там, где обычно пишут название, было одно слово, нацарапанное чем-то острым прямо на пластике. «Сергей».
Я уронил ее на пол, как будто она была раскаленной. Это была запись моей жизни или моей смерти. Он не просто ждал, он уже начал монтаж. Внезапно в тишине квартиры раздался телефонный звонок. Пронзительный, требовательный. Я вздрогнул. Это был старый дисковый телефон, который стоял у меня для антуража. Он не был подключен к линии уже много лет. Он звонил. Звонок старого дискового телефона резал тишину, как скальпель. Каждый дребезжащий треск отдавался в висках. Я стоял, уставившись на аппарат, не в силах пошевелиться. Он не должен был звонить. Он был просто куском пластика, декорацией из прошлого. Но он звонил, настойчиво, не умолкая. Страх боролся с инженерным любопытством. Я знал, что это невозможно, но факт был налицо.
После долгой мучительной паузы я, как в трансе, подошел и снял тяжелую эбонитовую трубку. На том конце провода не было гудков. Была тишина. Та самая, мертвая, вязкая тишина, как на озере из детских кошмаров.
— Алло?
Мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. В ответ — треск. А потом сквозь него я услышал музыку. Тихую, искаженную, как из старого патефона. Мелодия была до боли знакомой. Это был свадебный марш Мендельсона. Тот самый, что играл в ЗАГСе на кассете. Музыка прервалась, и я услышал голос.
— Сережа?
У меня перехватило дыхание. Это был голос Димы. Не тот, что я слышал в разговоре с бледным человеком на пленке, а настоящий. Голос моего брата, каким я его помнил.
— Дима! — прошептал я.
— Сереж, ты где? Тут темно. И холодно. — Голос звучал растерянно, как у заблудившегося ребенка. — Я не понимаю, где я. Мы же только что... Лена, где Лена?
— Дима, что с тобой произошло? Где ты?
— Я не знаю. Тут... Ничего нет. Только музыка эта дурацкая. Сережа, мне страшно. — Его голос начал дрожать. Я слышал в нем неподдельный ужас. — Вытащи меня отсюда, братишка. Ты же у нас умный. Ты же все можешь починить. Почини это, пожалуйста.
А потом его голос прервался. Снова заиграл марш Мендельсона, а на его фоне я услышал другой голос. Тихий, шипящий, безэмоциональный. Голос бледного человека.
— Архив поврежден, — произнес он медленно, чеканя слова. — Требуется восстановление целостности. Объект Дмитрий Воронин помещен во временный карантин. Объект Сергей Воронин определен как источник повреждения. Требуется изъятие.
Связь оборвалась. Я стоял с трубкой в руке, и по моему лицу текли слезы. Впервые за много лет я... Это не была галлюцинация. Это был мой брат. Он не умер. Он не был стерт. Он был в архиве. В карантине. Заперт где-то в небытии, в холоде и темноте. И я был виноват. Моя попытка вмешаться только усугубила все. Я не спас его. Я обрек его на вечные муки в этом информационном лимбе. Осознание этого было страшнее собственного страха. Я больше не боялся за себя. Я должен был его вытащить. Любой ценой.
Я положил трубку. Мои руки больше не дрожали. В голове была ледяная ясность. Я снова стал инженером. У меня была задача. Сложная, невыполнимая, но задача. Я должен был понять, как работает эта система, чтобы взломать ее. Я понял, что сбежать из квартиры — не вариант. Это место стало точкой контакта, терминалом для связи с... Той стороной. Я запер дверь на все замки, зашторил окна. Моя квартира стала моей лабораторией и моей тюрьмой.
Я снова взял кассету с надписью «Сергей». Я должен был узнать, что на ней. Я вставил ее в магнитофон, нажал на Play. На экране появилось изображение. Моя комната, но пустая. Никого. Просто статичный кадр. Я перемотал вперед. Ничего не менялось. Просто долгие, бесконечные планы моей пустой квартиры. Кухня, коридор, спальня. Как будто кто-то установил камеры и просто записывал пустоту. А потом я заметил. Время на записи шло. Я видел в окне, как день сменяет ночь, как меняется погода. Это была запись будущего. Моего будущего. Без меня. Это был финальный результат. Конечный файл после моего изъятия. Я выключил.
Значит, у меня еще было время. Процесс еще не завершен. Я должен был найти уязвимость. Я снова достал свадебную кассету. Теперь я знал, что она не просто запись. Это ключ. Это интерфейс для доступа к архиву. Я начал ее изучать с маниакальным упорством. Я просматривал ее десятки раз. Я анализировал каждый кадр, каждый звук. Я пытался найти закономерность. И я нашел. Сбои. Те самые сбои аппаратуры, которые происходили, когда бледный человек был в кадре. Раньше я думал, что это он влияет на технику. Но что, если все наоборот? Что, если эта техника влияет на него? Что, если в эти моменты его реальность, его интеграция в запись становится нестабильной? Это была слабая, безумная гипотеза, но это было все, что у меня было. Я начал экспериментировать.
Я проигрывал проблемные участки, одновременно воздействуя на магнитофон. Я подносил к головкам мощный магнит. Я менял напряжение в сети. Я создавал радиопомехи с помощью старого армейского генератора. Результаты были. Когда я подносил магнит, изображение с бледным человеком искажалось сильнее обычного. Его фигура начинала сыпаться, распадаться на пиксели. Звуковой писк, который его сопровождал, превращался в оглушительный вой. Я был на верном пути. Он был уязвим к электромагнитным полям, но этого было мало. Я мог исказить его образ, но не изгнать его.
Дни слились в один бесконечный кошмар. Я почти не спал. Питался кое-как, не выходя из квартиры. Я превратился в выдержанного отшельника. Дом начал отвечать на мои действия. По ночам я слышал шаги в коридоре. Предметы перемещались сами по себе. Книга, которую я оставил на столе, оказывалась на полке. Чашка с кофе в раковине. Это были не агрессивные действия. Это были сбои. Глюки в моей персональной матрице. Как будто реальность вокруг меня тоже становилась нестабильной.
Однажды ночью я проснулся от холода. Одеяло лежало на полу. Я встал, чтобы поднять его, и замер. В лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, я увидел, что стена в моей спальне... Она стала полупрозрачной. Я видел сквозь нее соседнюю комнату, свою кухню. Как будто это была не бетонная стена, а мутное стекло. Я подошел, коснулся ее. Рука ощутила холод и легкую вибрацию. Я отшатнулся. Через минуту стена снова стала нормальной. Я начал сомневаться в собственном рассудке. Может, это все просто сложный затянувшийся психоз? Может, никакого бледного человека нет, а есть только я и мое горе, которое обрело такие уродливые формы? Но телефонный звонок был. И кассеты были. Я не сошел с ума. Я просто заглянул за кулисы реальности и увидел, как там все на самом деле устроено. И это устройство мне совсем не понравилось.
Я понял, что мне нужно что-то более мощное, чем мой маленький магнит. Мне нужен был направленный электромагнитный импульс. У меня не было ЭМИ-оружия, но я был инженером. Я знал, как его сделать. В моих запасах было все необходимое. Несколько высоковольтных конденсаторов от старого телевизора, медная проволока, простая схема. Это было опасно. Я мог сжечь не только магнитофон, но и всю проводку в доме. Мог устроить пожар. Но у меня не было выбора. Я собрал устройство. Простая катушка, намотанная на пластиковую трубу, подключенная к батарее конденсаторов. Примитивно, но должно было срабатывать. Я установил его напротив видеомагнитофона. Теперь все было готово для финального эксперимента.
Я снова включил кассету. Нашел самый четкий кадр с бледным человеком. Тот, где он стоит за спиной Димы и Лены. Я поставил на паузу. Навел на экран свою самодельную ЭМИ-пушку. Я знал, что у меня будет только один выстрел. Конденсаторы нужно было перезаряжать, а времени на это у меня могло и не быть. Я глубоко вздохнул. И тут в квартире погас свет. Полностью. Абсолютная непроглядная тьма. Я замер. Но это было не просто отключение электричества. Вместе со светом пропали все звуки. Шум холодильника на кухне, гул компьютера, даже тиканье часов на стене. Наступила вакуумная тишина. И в этой тишине я услышал, как за дверью моей комнаты медленно, со скрипом, поворачивается ручка.
Ручка двери поворачивалась медленно, с мучительным, растянутым во времени скрипом. Каждый щелчок внутреннего механизма замка отдавался в моей голове, как удар молота. Я стоял в полной темноте, зажав в руках бесполезную теперь ЭМИ-пушку и смотрел на светлый прямоугольник двери. Я не видел, кто ее открывает, но я знал — это был он. Он больше не хотел играть в игры с пленкой. Он пришел за мной лично. Дверь распахнулась. На пороге никого не было. Только темнота коридора, казавшаяся еще более густой и черной, чем в комнате. Я не двигался, затаив дыхание. И тогда он шагнул из этой темноты.
Его силуэт был едва различим, он был соткан из мрака, но я видел его. Высокий, угловатый. Он не светился, не издавал звуков. Он просто поглощал свет и звук. Он сделал шаг в комнату, потом еще один. Я попятился назад, пока не уперся спиной в холодную стену. И тут он заговорил. Но не своим шипящим механическим голосом. Он заговорил голосом моего отца.
— Сережа, почему ты не на свадьбе у брата?
Голос был добрым, немного укоризненным, таким, каким я его помнил.
— Все тебя ждут. Дима обижается.
— Ты не мой отец, — прохрипел я.
Фигура сделала еще шаг.
— Как ты можешь так говорить, сынок? Я вырастил тебя. Я учил тебя паять твои первые схемы, помнишь?
Я вспомнил. Яркая, как вспышка, картина из детства. Мне лет десять. Мы сидим с отцом на кухне, на столе разобранный радиоприемник. Отец показывает мне, как держать паяльник, как наносить канифоль. Запах расплавленного олова, его большая, теплая рука на моей. Воспоминание было таким реальным, таким теплым, что на секунду я забыл об ужасе.
— Помню, — прошептал я.
— Вот видишь, — голос отца стал мягче. — А помнишь, как вы с Димкой подрались из-за велосипеда? Тебе было семь. Он был старше, он толкнул тебя. Ты упал, разбил коленку. Ты плакал, а он смеялся. Ты тогда его возненавидел.
— Нет, — я замотал головой, — это неправда.
— Правда, Сережа? Ты всегда ему завидовал. Его силе, его уверенности. Он всегда был первым, а ты — вторым. Его тенью. И даже Лену. Ты ведь тоже ее любил, да?
Он бил по самым больным точкам. Он копался в моей памяти, в моих самых постыдных, самых глубоко запрятанных мыслях. Он выворачивал мою душу наизнанку.
— Замолчи! — прошипел я.
Фигура наклонила голову.
— Ты сам этого хотел, Сережа. Ты хотел, чтобы он исчез. Чтобы Лена была твоей, чтобы ты, наконец, стал первым. И я помог тебе. Я исполнил твое желание.
— Я не хотел этого! — закричал я.
— Хотел! В глубине души. Ты просто боялся себе в этом признаться. Но я знаю. Я все знаю. Я видел.
Он сделал последний шаг и остановился в метре от меня. Теперь он заговорил голосом Димы, тем самым умоляющим, что я слышал по телефону.
— Ты оставил меня там, братишка. Ты мог меня спасти, но ты опоздал. Ты всегда опаздываешь, как и тогда.
И тут меня накрыло. Воспоминания, которые я давил в себе сорок лет, не про велосипед, нет, другое, настоящее. Мне двенадцать, Димке пятнадцать. Мы идем домой из школы через старый заброшенный парк. Зима, рано темнеет. К нам подходят трое, старше нас, из ПТУ. Они требуют деньги. Димка, как всегда, лезет в драку.
— Отстаньте от малого, — говорит он им.
Они смеются. Один из них толкает меня, я падаю в сугроб. А двое других начинают избивать Диму. Ногами. Молча. Методично. А я? Я лежу в сугробе. Я вижу, как его бьют. Я слышу глухие удары. Я должен встать, помочь, кричать. Но я не могу. Я просто лежу, вжавшись в снег, и делаю вид, что я без сознания. Мне так страшно, что я не могу дышать. Они уходят, забрав у Димы шапку и несколько мятых рублей. Я подхожу к нему. Он лежит на снегу, из разбитой губы течет кровь. Он смотрит на меня. И в его взгляде нет упрека, только боль и разочарование.
— Вставай, профессор, — говорит он, пытаясь улыбнуться. — Проехали.
И мы идем домой. И никогда, ни разу мы больше не говорили об этом. Но я помнил. Я помнил его взгляд. Взгляд человека, которого предал самый близкий.
— Ты просто смотрел, — прошептал голос Димы из темноты передо мной. — Ты всегда просто смотришь. Ты смотрел тогда. Ты смотрел на свадьбе. Ты смотришь сейчас.
Я упал на колени. Рыдания душили меня. Все, что он говорил, было правдой. Моя вина, мой стыд, который я носил в себе всю жизнь, все это было моим топливом для этого кошмара. Он не просто читал мои мысли, он питался моей болью.
— Что ты хочешь от меня? — спросил я, задыхаясь.
Фигура молчала. А потом я почувствовал, как холод снова начинает проникать в меня. Тот самый холод, как на экране телевизора. Процесс изъятия возобновился. Но теперь я знал, что он забирает не только мое тело. Он забирал мою вину, мою боль. И это было облегчением. Страшным, чудовищным, но облегчением.
— Просто отпусти, — прошептал голос в моей голове, уже не отцовский и не Димкин, а мой собственный. — Отпусти, и все закончится. Боль уйдет, память уйдет, и ты уйдешь. Будет тихо, спокойно.
Я закрыл глаза. Я был готов. Я устал бороться, устал помнить. И в этот момент, когда я уже почти сдался, в полной тишине и темноте раздался звук. Тихий, но настойчивый. Писк. Высокочастотный писк, который я слышал на аудиодорожке с кассеты. Он шел не извне, он звучал прямо в моей голове. И он был неправильным, фальшивым. Как нота, взятая не в той тональности. Этот звук, звук присутствия паразита, почему-то вернул меня в реальность. Он был как баг в системе, как ошибка в коде, которая нарушала гармонию этого гипнотического кошмара.
Я открыл глаза. Фигура все так же стояла передо мной, но что-то изменилось. Ее контуры стали менее четкими, они подрагивали, как изображение на старом телевизоре. Писк в голове стал громче. Я понял. Мои эксперименты. Мои попытки воздействуют на запись. Они не прошли даром. Я не уничтожил его, но я повредил его. Я внес помеху в его собственный сигнал. Он стал нестабильным. И моя сильная эмоциональная реакция, мой выплеск боли и вины — это то, что он использовал как источник энергии, чтобы стабилизировать себя, чтобы отремонтировать свой код за счет меня.
И тогда я разозлился. Впервые за все это время я почувствовал не страх, а ярость. Слепую, бешеную ярость. Он не просто убивал. Он использовал мою любовь, мою боль, мои самые сокровенные воспоминания, как оружие против меня. Он осквернял все, что было мне дорого.
— Нет! — прорычал я, поднимаясь с колен. — Не получишь!
Я бросился вперед, сквозь него. Я не почувствовал сопротивления, как будто пробежал сквозь столб холодного дыма. Я добежал до стола, нащупал в темноте свою ЭМИ-пушку. Электричества не было. Но мне оно было и не нужно. Конденсаторы были уже заряжены. Мне нужен был только способ замкнуть цепь. Я огляделся. Фигура медленно поворачивалась ко мне. Она снова становилась плотной. Я схватил со стола первое, что попалось под руку — металлические ножницы. Я прижал один контакт от катушки к одному лезвию, второй — к другому. Получился примитивный разрядник. Я направил катушку на тварь и сжал ножницы. Синяя ослепительная вспышка. Сухой треск, как от выстрела. Запахло озоном.
Меня ударило током. Не сильно, но ощутимо. Ножницы вылетели из рук, а фигура... Она закричала. Не голосом, а тем самым высокочастотным писком, который превратился в оглушительный, режущий уши визг. Ее силуэт замерцал, как экран сломанного телевизора, и начал распадаться на тысячи светящихся точек. Визг оборвался. Точки погасли. Включился свет. Загудел холодильник. Затикали часы. В комнате я был один.
На полу, там, где он стоял, не было ничего, только слабый запах озона и еще чего-то. Запах сожженной кинопленки. Свет, хлынувший с потолка, был ослепительным и безжалостным. Он выхватил из темноты весь беспорядок моей комнаты, моей жизни. Я стоял, пошатываясь, оглушенный тишиной, которая наступила после пронзительного визга. Руки тряслись. В носу стоял едкий запах озона. Я посмотрел на пол. Чисто. Никаких следов. Как будто ничего и не было. Но это было. Я знал это. И знал, что это еще не конец. Это была лишь отбитая атака. Я не чувствовал себя победителем. Я чувствовал себя солдатом, который выжил в окопе после артобстрела. Уставшим, грязным и знающим, что скоро начнется новый.
Я сел в кресло, пытаясь осмыслить произошедшее. Моя гипотеза подтвердилась. Сущность уязвима. Сильное, концентрированное электромагнитное поле нарушает ее структуру, делает ее нестабильной. И что самое важное, сильные, неподдельные эмоции служат для нее своего рода топливом. Моя вина и боль питали ее, делали ее сильнее. А моя ярость, направленная, сфокусированная, она в сочетании с ЭМИ-ударом смогла ее отогнать. Я понял, что сидеть и ждать следующей атаки — самоубийство. Я должен был понять, с чем именно я имею дело. Не на уровне мистики и страха, а на уровне его физики, его природы. Я снова стал инженером. Я достал все свои приборы, все, что могло помочь в анализе. Я должен был препарировать этот феномен, разложить его на составляющие.
Моим главным объектом исследования стала кассета. Свадебная кассета. Я больше не боялся ее. Теперь я смотрел на нее, как на вражеское устройство, которое нужно взломать. Я аккуратно разобрал пластиковый корпус. Внутри все было стандартно. Две бобины, прижимные ролики, сама пленка. Я отрезал небольшой кусочек пленки, самый конец, там, где уже не было записи. Положил его под свой старый микроскоп. То, что я увидел, заставило меня снова усомниться в реальности. Это была не обычная магнитная пленка. Да, основа была из лавсана, но рабочий слой, он не был похож на равномерное напыление оксида железа. Под большим увеличением он выглядел как сеть. Тончайшая, невероятно сложная сеть, похожая на переплетение нейронов в мозгу или на структуру грибницы. И эта сеть была не статичной. Она слабо, почти незаметно пульсировала. Она была живой.
Я провел несколько тестов. Попробовал воздействовать на нее слабым электрическим током. Сеть реагировала. Пульсация учащалась, некоторые нейроны вспыхивали тусклым светом. Я понял, что это не просто носитель информации. Это процессор. Мыслящая, или, по крайней мере, реагирующая субстанция. А запись, видео, звук — это не просто отпечаток на ней. Это программа, которую она выполняет. Программа по интеграции и изъятию. Это открытие перевернуло все. Я имел дело не с призраком. Я имел дело с формой жизни. Не биологической, а информационной. Существом, которое, возможно, зародилось не в нашем мире, а где-то в глубинах космоса, в радиосигналах, и попало на Землю, найдя для себя идеальную среду обитания. Наши примитивные аналоговые носители. Оно было паразитом. Оно не могло существовать само по себе. Ему нужна была оболочка, события, память, эмоции. Оно встраивалось в них, питалось ими, а потом архивировало, забирая в свое измерение, в свой архив. Дима был там, не мертвый, а заархивированный, как файл, перенесенный в другую папку.
И я своим вмешательством повредил не его, а сам архиватор. Поэтому система выдала ошибку, поместила файл в карантин и попыталась устранить источник сбоя — меня. Все это звучало как научная фантастика, но это была единственная теория, которая объясняла все. Избирательное воздействие на технику, уязвимость к ЭМИ, способность мимикрировать и использовать эмоции. Я понял, что бледный человек — это не его истинный облик. Это просто аватар. Пользовательский интерфейс, который система создает для взаимодействия с нашей реальностью, используя для его построения образы и архетипы из нашего же коллективного бессознательного. Строгий, безликий человек в черном — идеальный образ для того, чтобы вызывать подсознательный страх, не привлекая при этом лишнего внимания.
Я проработал еще два дня без сна. Я должен был найти способ не просто отогнать его, а вырвать брата из его лап. Я понял, что ЭМИ-удар был грубым инструментом. Он повредил систему, но не дал мне контроля над ней. Мне нужен был способ не разрушить, а переписать программу. И ответ снова был в записи. Я начал анализировать звуковую дорожку. Тот самый высокочастотный писк, который сопровождал появление бледного человека. Я прогнал его через спектральный анализатор и увидел то, что заставило меня вскочить с места. Это был не просто писк. Это был сложный, модулированный сигнал. В нем была структура, повторяющиеся паттерны. Это был код. Язык программирования этой сущности.
Я провел остаток дня и всю ночь за расшифровкой. Это было похоже на работу криптографа. Я сравнивал разные фрагменты писка, сопоставлял их с действиями бледного человека на экране, и понемногу, по крупицам, я начал понимать его синтаксис. Это был не двоичный код. Он был троичным. Он состоял из трех состояний — сигнал, отсутствие сигнала и нечто среднее. Я понял, почему мои помехи так на него действовали. Я неосознанно вносил в его код третье состояние, которое он воспринимал как команду, но не мог интерпретировать, что приводило к системному сбою. Это было мое оружие. Я мог говорить с ним на его языке. Я мог отдать ему приказ. Но какой? «Верни Дмитрия Воронина». Слишком просто. Система, скорее всего, проигнорирует такую прямую команду. Мне нужно было обмануть ее, заставить ее саму выполнить нужное мне действие. И у меня родился план. Дерзкий, безумный и, возможно, смертельный.
План состоял в том, чтобы взломать финальную сцену. Я не мог предотвратить изъятие Димы, оно уже произошло. Это — свершившийся факт в истории этой записи. Но я мог изменить объект изъятия. Я мог подменить его. И в качестве объекта подмены я мог предложить только одного кандидата — себя. Нет, я не собирался совершать самоубийство. Я собирался провернуть трюк. Я должен был создать новый звуковой сигнал, новую команду на его языке, которая бы гласила примерно следующее: «Ошибка. Неверная цель. Объект Дмитрий Воронин не является ключевым. Ключевой объект Сергей Воронин. Перенаправить процесс изъятия». А в самый последний момент, когда система начнет процесс моего изъятия, я должен был оборвать запись, выключить питание, вызвать аварийное завершение программы. Я надеялся, что это вызовет системный коллапс. Процесс изъятия Димы будет отменен из-за перенацеливания, а мой процесс не будет завершен из-за аварийного сбоя. В теории это могло освободить их обоих. На практике это могло стереть нас обоих из реальности навсегда.
Я потратил еще один день на создание нужного сигнала. Я синтезировал его на компьютере, записал на отдельный носитель. Это была последовательность резких неприятных писков и щелчков. Моя команда для машины из другого мира. Я подготовил все для финального акта. Видеомагнитофон, кассета, мой генератор кода и рубильник, который отключал электричество во всей квартире. Я должен был нажать его в нужный момент. Ошибка на долю секунды, и все будет кончено. Я сел в кресло. Включил воспроизведение. Снова. ЗАГС, прогулка, ресторан. Я смотрел на счастливое лицо брата.
— Держись, Димка, — прошептал я. — Я иду за тобой.
Вот он, финал. «Горько!» — поцелуй. Бледный человек за спиной поднимает руку. Я приготовился. Я видел, как его пальцы тянутся к затылку брата. В этот самый момент я включил свой сигнал. Комнату наполнил оглушительный, режущий уши визг. Изображение на экране затряслось, пошло цветными пятнами. Фигура бледного человека замерцала. Он замер. Его рука остановилась в сантиметре от головы Димы. Он медленно, как будто с огромным усилием, повернул свою безликую голову ко мне. Он снова смотрел прямо на меня. Но теперь в его взгляде не было угрозы. Было недоумение. Как будто машина получила противоречивый приказ и не знала, как его выполнить.
В этот момент я понял: мой взлом сработал. Система была дезориентирована, и она начала искать источник конфликта — меня. Я почувствовал, как холод возвращается, гораздо сильнее, чем раньше. Мир вокруг меня начал терять цвета, становиться серым, в ушах нарастал гул. Это началось. Процесс моего изъятия. Я смотрел на экран, фигура бледного человека растворялась, превращаясь в вихрь помех, а рядом с креслом Димы начинала формироваться новая фигура. Майя.