– Тётя Галь, я на месяц. Ну максимум на два. Пока квартиру найду.
Милана стояла на пороге с одним чемоданом и улыбкой, которой невозможно отказать. Двадцать два года, ямочки на щеках, голос просительный – ну как не пустишь.
Я не отказала.
Тот чемодан она затащила в свою комнату и бросила у стены. За все годы так и не разобрала – половина вещей осталась внутри, вперемешку с зарядками и пустыми упаковками от косметики. Каждый раз, когда я заходила убрать, натыкалась на него. Временно. Она же сказала: временно.
***
Первый месяц я ещё верила. Милана – дочка моей младшей сестры Клары, Клара живёт в Саратове, а Милана приехала в наш город на работу. Нашла что-то в торговом центре, продавцом-консультантом. Зарплата – тридцать пять тысяч. Снять однушку в нашем районе – двадцать. Я понимала: тяжело. Пусть поживёт.
Анатолий, муж мой, только вздохнул.
– Месяц, Галь. Один месяц.
Он знал меня тридцать пять лет. Знал, что я не умею говорить «нет» родне. И знал, что месяцем это не закончится.
На третьей неделе я поняла, что Милана не готовит. Вообще. Ни разу. Она приходила с работы в семь, сбрасывала кроссовки посреди коридора, надевала наушники и ложилась на диван. Мой диван, между прочим. Тот, что мы с Анатолием три года выбирали.
– Милан, суп на плите, – говорила я.
– Угу, – отвечала она, не вынимая наушников.
Посуду за собой она тоже не мыла. Я нашла под её кроватью семь кружек за две недели. Семь. С засохшим кофе на дне. Одна была моя любимая, с трещиной.
На исходе второго месяца я села и написала правила. На бумаге, ручкой. Как дура. «Мыть за собой посуду. Убирать комнату раз в неделю. Покупать продукты по очереди. Не шуметь после одиннадцати».
Милана прочитала, кивнула.
– Конечно, тётя Галь. Я просто ещё не привыкла.
Через неделю листок с правилами оказался под ножкой стола. Она подложила его, потому что стол шатался. Я заметила. Промолчала.
Потом завела тетрадку. Обычную, в клетку. Написала на обложке «Расходы». И начала записывать. Каждый день. Сколько потратила на продукты. Сколько набежало за свет. Сколько стоила бытовая химия, которую Милана расходовала так, будто она бесплатная.
Анатолий увидел тетрадку и поднял брови.
– Зачем?
– Не знаю, – я пожала плечами. – Пока не знаю.
***
К четвёртому месяцу стало ясно – Милана квартиру не ищет. Я однажды спросила: как поиски? Она махнула рукой.
– Всё дорого, тётя Галь. Двадцать тысяч за комнату, а у меня зарплата тридцать пять. Что я, на хлеб и воду перейду?
Я промолчала. Потому что мы с Анатолием на двоих получали шестьдесят восемь тысяч. Тридцать одна у меня, тридцать семь у него. И ничего – не жаловались. Но мы двое. А Милана одна, с зарплатой тридцать пять – и ей мало.
А потом она привела подружку ночевать. Без предупреждения. Я вышла в коридор в шесть утра – а на моей кухне сидит незнакомая девица и ест мой сыр. Прямо из упаковки, пальцами.
– Это Алиса, – сказала Милана, появляясь в дверном проёме в моём халате. – Она переночевала. Ей далеко ехать было.
Алиса помахала мне куском сыра. Четыреста девяносто рублей за упаковку. Она съела треть за раз.
– Приятно познакомиться, – сказала Алиса.
Я молча сварила себе кофе и ушла в спальню. Анатолий лежал и смотрел в потолок.
– Я так не могу, Галь.
– Я тоже.
– Так скажи ей.
– Скажу.
Алиса уехала только вечером. Оставила мокрое полотенце на полу в ванной, два грязных стакана и пустую банку из-под огурцов. Моих маринованных огурцов, которые я закатывала в августе. Восемь банок на зиму. Осталось семь.
Я не сказала. Потому что в тот же день позвонила Клара.
– Галинка, ну как там Миланочка? Она мне говорит – ещё чуть-чуть, и съедет. Потерпи, родная. Ты же понимаешь – у неё зарплата маленькая, квартиры дорогие. Ты же старшая сестра, ты же сильная.
Пятьдесят шесть лет мне тогда было. А Кларе – пятьдесят три. И она до сих пор умела говорить со мной так, что я чувствовала себя виноватой.
– Хорошо, – сказала я.
Анатолий в соседней комнате уронил пульт от телевизора. Громко.
К полугоду Милана испортила диван. Тот самый, что три года выбирали. Пролила на обивку что-то красное – не то вино, не то сок. Пятно размером с тарелку. Она перевернула подушку и ничего не сказала. Я обнаружила через два дня, когда пятно уже въелось.
– Милан, что это?
– Не знаю, тётя Галь. Может, оно уже было. Я не замечала.
Я молча глядела на неё. До неё этому дивану было три месяца. Он был новый.
Тридцать пять тысяч мы заплатили. Перетяжка обошлась бы в пятнадцать. Я не стала перетягивать.
Я записала туда же: «Диван – тридцать пять тысяч рублей».
А потом написала Милане сообщение. Спокойно, без восклицательных знаков. Сколько стоил диван. Сколько стоит перетяжка. И что было бы справедливо, если бы она хотя бы часть компенсировала.
Милана прочитала. И позвонила Кларе.
Через час звонит мне сестра.
– Галина, ты серьёзно? Ты с ребёнка деньги за диван трясёшь? Она же не специально! Ты что, мелочная стала на старости лет?
Мелочная. На старости лет. Это я-то – на старости.
Я вдохнула. Выдохнула.
– Хорошо, Клара. Хорошо.
И добавила ещё одну строчку в записи.
***
На второй год я перестала считать, сколько раз Милана говорила «временно». Это слово стало как обои – фон, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.
Я пыталась. Три раза за этот год садилась с ней разговаривать. Первый раз – спокойно, за чаем: «Милан, давай обсудим сроки». Она кивала, обещала, что вот-вот найдёт жильё. Через месяц – ничего. Второй раз я написала ей сообщение – длинное, вежливое, с цифрами. Милана показала его Кларе. Клара позвонила мне в слезах: «Ты что, на улицу ребёнка гонишь? У неё же никого, кроме нас!» Третий раз я заговорила при Анатолии. Милана расплакалась, сказала, что уже смотрит варианты, что ещё месяц – и точно съедет. Анатолий тогда сказал мне: «Решай сама, Галь. Но если ты опять отступишь – я молчу навсегда».
Я отступила. Потому что тётя Рая, мамина сестра, позвонила из Саратова и сказала: «Галина, я слышала, ты Миланку выгоняешь? Куда ей идти? Ты же старшая в семье, на тебе ответственность». Старшая. Ответственность. Эти слова работали как замок – каждый раз, когда я собиралась с духом, кто-то из родни поворачивал ключ.
А я стала замечать другое.
В субботу я убиралась в её комнате – Милана уехала на выходные к подружке. Вытирала пыль на подоконнике и задела планшет. Он упал, экран загорелся. На заставке – уведомления из приложения с объявлениями. Я подняла, хотела положить обратно. Но увидела заголовок: «Три новых авто по вашему запросу».
Авто. Не квартиры. Авто.
Я разблокировала – пароля не было. Открылось приложение. Раздел «Автомобили». Три закладки. Все – от четырёхсот до шестисот тысяч. Одна – белый хэтчбек с пометкой «в избранном».
Я положила планшет обратно. Руки были спокойные. Внутри – нет.
Она не искала квартиру. Она копила на машину.
Живя у меня бесплатно, питаясь моей едой, пользуясь моим светом, моей водой, моим интернетом – она копила себе на машину. Потому что зачем тратить на жильё, если глупая тётка и так приютила.
Я открыла свои записи и посчитала.
Коммуналка – её доля три с половиной тысячи в месяц. Продукты – семь тысяч. Свет и вода – полторы. Бытовая химия – полторы. Интернет – пятьсот. Итого – четырнадцать тысяч в месяц. Умножить на двадцать четыре месяца.
Триста тридцать шесть тысяч.
Плюс диван – тридцать пять.
Триста семьдесят одна тысяча за два года.
Она копила на машину за четыреста. А мне была должна триста семьдесят одну.
Я закрыла блокнот и убрала в ящик комода. Под бельё. Туда Милана точно не полезет.
***
Шёл третий год. В январе был мой день рождения, пятьдесят восемь лет. Пришли соседка Фаина, подруга с работы Любовь Сергеевна, двоюродная сестра из соседнего района. Анатолий запёк курицу. Я сделала три салата.
Милана пришла с работы, села за готовый стол, взяла самый большой кусок курицы.
– Тётя Галь, с днём рождения!
Подарка не было. Ни открытки, ни цветка, ни шоколадки за сто рублей. Ничего.
Фаина посмотрела на Милану, потом на меня. Я знала этот взгляд. Фаина – женщина прямая, как рельса.
– А ты, Миланочка, давно у тёти живёшь? – спросила она сладким голосом.
– Почти три года, – Милана жевала курицу. – Тётя Галя рада, что я тут. Ей же скучно без молодёжи. Правда, тёть Галь?
Я держала вилку. Пальцы побелели на металле.
Рада. Ей скучно. Без молодёжи.
Я открыла рот. Хотела сказать – нет. Не рада. Мне не скучно. Мне тесно, Милана. Мне дорого, Милана. Мне обидно, Милана.
Но посмотрела на Анатолия. Он чуть заметно покачал головой.
Не сейчас. Не при людях.
– Конечно, – сказала я. – Конечно, рада.
Фаина отвернулась. Но я видела, как она поджала губы.
После ужина, когда все ушли, Фаина задержалась на лестничной площадке.
– Галина, ты святая или бесхребетная? Я не пойму.
Я ничего не ответила. Потому что тоже не понимала.
А через неделю я услышала, как Милана разговаривает по телефону в ванной. Дверь была приоткрыта, вода текла.
– Алис, ну я же тебе говорю – мне тут удобно. Зачем мне снимать? Тётя Галя всё равно ничего не скажет. Она добрая. Ну, в смысле, терпеливая. На машину ещё тысяч двести не хватает. Полгодика ещё – и всё, куплю.
Полгодика. Ещё. Двести тысяч. На машину. А маме, значит, рассказывает, что копит на жильё.
Я замерла в коридоре. Вода текла. Милана смеялась чему-то.
Добрая. В смысле – терпеливая.
В ту ночь я не спала до трёх. Рассказала Анатолию. Он тоже не спал.
– И что делать? – спросила я.
– Это ты реши, Галь. Я-то давно решил.
Я лежала и считала. Три года. Четырнадцать тысяч в месяц. Пятьсот четыре тысячи. Плюс диван. Пятьсот тридцать девять тысяч.
На потолке было пятно от протечки. Мы всё собирались закрасить. Но руки не доходили – каждые выходные я готовила, стирала, убирала за троих. На ремонт не оставалось ни сил, ни времени.
***
Четвёртый год я терпела уже по инерции. Как зуб, который ноет – вроде можно жить, но каждый день напоминает.
Милана перешла в другой магазин – зарплата стала сорок три тысячи. Ни копейки из прибавки она мне не предложила. Зато у неё появились новые наушники, два раза в неделю она заказывала еду на дом – курьер приносил пакеты, запах чужой еды расползался по квартире. Мою еду она тоже ела. Параллельно.
Я поймала себя на том, что прячу хороший сыр в дальний угол холодильника, за кастрюлю с борщом. Прячу еду в собственной квартире. От родной племянницы.
Однажды вечером пришла с работы Фаина – занести мне рассаду, мы каждый год обмениваемся. Милана сидела в гостиной, ноги на подлокотнике, смартфон в руках. На кухне – гора немытой посуды. Моя посуда, между прочим.
– А хозяйка где? – спросила Фаина, глядя на Милану.
– Тётя Галя в магазине, – ответила Милана, не отрываясь от экрана.
– А ты что, руки сломала? – Фаина кивнула на кухню.
Милана подняла глаза. Улыбнулась.
– Я устала после работы. Тётя Галя не обижается.
Фаина поставила рассаду на пол и ушла. Не попрощалась. На лестнице дождалась меня.
– Галина, я тебя уважаю. Но эта девка на тебе ездит как на такси. Бесплатном.
Я держала пакеты в обеих руках. Тяжёлые. Три килограмма картошки, куриные бёдра, лук, морковь. Семь тысяч триста за неделю – стандартный набор.
Как-то в апреле я вернулась из магазина с этим самым стандартным набором. Мясо – две с половиной тысячи. Овощи – тысяча триста. Молочное – девятьсот. Хлеб, масло, крупы – тысяча сто. Сладкое к чаю – пятьсот. Бытовая химия – тысяча.
Я разложила всё по полкам. Милана вышла из комнаты, открыла холодильник, достала упаковку нарезки, которую я только что убрала, и ушла к себе.
Двести тридцать рублей – вот столько стоила та нарезка. Мелочь. Но я так и осталась с пустым пакетом в руке и чувствовала, как что-то внутри скрипит. Как дверь на ржавых петлях.
Вечером позвонила Клара. Голос бодрый, весёлый.
– Галинка, а Миланка говорит, на новом месте сорок три тысячи дают! Молодец, правда?
– Правда, – сказала я. – Только она ни копейки за квартиру не платит. Четвёртый год.
Пауза. Короткая.
– Галь, ну ты же понимаешь – ей же на своё жильё копить надо. Ты что, хочешь, чтобы она всю жизнь по углам моталась?
Копить. На жильё. Я вспомнила белый хэтчбек «в избранном».
– Конечно, – сказала я. – На жильё.
Записи к тому моменту разбухли. Я вклеивала чеки. Вписывала суммы. Не знаю, зачем. Может, чтобы не сойти с ума. Может, чтобы убедить себя, что я не мелочная. Что цифры – это цифры. И они не врут.
Четыре года. Сорок восемь месяцев по той же сумме.
Шестьсот семьдесят две тысячи.
Плюс диван – тридцать пять.
Плюс стиральная машина, которую Милана сломала в феврале – засунула кроссовки с металлическими набойками. Двадцать восемь тысяч.
Семьсот тридцать пять тысяч.
***
А потом случился пятый год. И последняя капля.
Был вторник. Обычный, серый. Я готовила ужин – куриный суп, простой, на троих. Хотя по факту на четверых, потому что Милана всегда брала добавку.
Она пришла вечером не одна. С ней стоял парень. Высокий, в спортивном костюме. Кроссовки не снял. Грязные подошвы – на мой чистый коврик.
– Тётя Галь, это Руслан. Он пока у нас поживёт. Ну, временно. У него ремонт в квартире.
Временно.
Это слово ударило меня как пощёчина. У нас. Она сказала – у нас. Это была моя квартира. Наша с Анатолием. Купленная в две тысячи пятом, за наши деньги, оформленная на нас. Двадцать один год мы её содержали. А Милана говорит – у нас.
Я стояла с полотенцем в руках. Анатолий вышел из кухни и остановился за моей спиной. Я почувствовала, как он напрягся. Без слов.
Руслан кивнул. Прошёл в комнату Миланы. Как к себе. Снял куртку, бросил на кресло. На то самое кресло, которое я обшивала новой тканью прошлой весной, потому что Милана прожгла старую утюжком для волос.
– Милана, – сказала я. Голос был ровный. Даже удивительно ровный. – Выйди на минуту.
Она вышла в коридор. Ямочки на щеках, улыбка.
– Тёть Галь, ну он ненадолго. Недельку-две.
Недельку-две. Как и она – на месяц-два.
Я повернулась. Пошла в спальню. Открыла комод. Из-под белья достала тетрадку. Тяжёлую, распухшую от вклеенных чеков.
Вернулась в коридор.
– Сядь, – сказала я.
Милана села на табуретку у вешалки. Из комнаты выглядывал Руслан.
Я открыла тетрадку.
– Коммуналка – твоя доля. Три с половиной тысячи в месяц. За пять лет – двести десять тысяч. Продукты – семь тысяч в месяц. За пять лет – четыреста двадцать тысяч. Вода и свет – полторы тысячи. За пять лет – девяносто тысяч. Химия, мелочи – полторы. Ещё девяносто. Интернет – пятьсот рублей. За пять лет – тридцать тысяч.
Я перевернула страницу.
– Диван, который ты залила – тридцать пять тысяч. Стиральная машина, которую ты сломала – двадцать восемь тысяч.
Милана смотрела на меня. Улыбка сползла.
– Итого – девятьсот три тысячи рублей, – сказала я. – Почти миллион, Милана. За пять лет «временно». Это как хороший ремонт. Или пять отпусков на море. Или машина – та самая, белый хэтчбек, на который ты копишь.
Лицо Миланы стало белым. Вот теперь – по-настоящему.
Тишина. Руслан выглянул из комнаты и тут же спрятался обратно.
– Тётя Галь, ты чего? – Милана попыталась засмеяться. – Это же семья. Кто в семье считает?
– Я считаю, – ответила я. – Каждый день считаю. Вот в этой тетрадке.
Я закрыла тетрадку. Положила на полку. Прошла мимо Миланы в её комнату. Чемодан стоял у стены – тот самый, с которым она приехала. За все годы он так и не опустел до конца.
Я вытащила его в коридор и поставила у входной двери.
– Неделя, – сказала я. – У тебя неделя, чтобы найти жильё. Руслан – сегодня. Ты – семь дней. И я не обсуждаю.
Милана вскочила.
– Ты что, выгоняешь меня?! Я маме позвоню!
– Звони, – сказала я. – Телефон – вот он. Только расскажи ей заодно, сколько ты на машину накопила.
Она замерла. Рот приоткрылся.
– Откуда ты...
– Стены тонкие, Миланочка. А я не глухая. И не глупая. Хоть ты и думаешь иначе.
Анатолий замер в дверях кухни. Молча. Но я чувствовала его спиной – ровно, твёрдо. Как стена.
Милана расплакалась. Руслан вышел, взял куртку, сказал «я, наверное, пойду» и ушёл. Быстро. Даже не оглянулся.
Дверь щёлкнула.
Пальцы гудели – так крепко я сжимала ручку чемодана. Колёсико скрипнуло, когда я его подвинула ближе к порогу.
Тихо. В квартире стало тихо так, как давно не было.
Милана ушла к себе в комнату. Дверь закрыла. Я слышала, как она набирает номер. Клара. Конечно, Клара.
Анатолий подошёл. Обнял. Ничего не сказал. Просто стоял рядом. Руки тёплые, тяжёлые. Знакомые за тридцать пять лет.
Я подумала – может, надо было мягче. Может, не при Руслане. Может, без тетрадки, без цифр. Просто сказать – Милана, пора.
А потом вспомнила: «Тётя Галя всё равно ничего не скажет. Она добрая. Ну, в смысле, терпеливая».
Нет. Не надо было мягче. Надо было ровно так.
***
Прошло три недели. Милана уехала. Нашла комнату в коммуналке, недалеко от работы. Даже ключи вернула, хоть я и не просила.
Клара не звонит. Мне передали через двоюродную сестру, что я «предательница» и «считаю копейки с родной крови». Милана выложила пост – без имён, но все поняли – про «токсичную родственницу, которая годами копила обиды и взорвалась».
Токсичная. Это я-то токсичная. Которая все эти годы кормила, стирала, терпела и молчала.
Анатолий вчера закрасил пятно на потолке. В комнате Миланы – пустой угол у стены, где стоял чемодан. Светлый квадрат на полу – линолеум выгорел вокруг, а под чемоданом остался новый. Как метка.
Тетрадка лежит в комоде. Я её не выбросила. Не знаю зачем.
Фаина на днях столкнулась со мной на лестнице. Посмотрела. Кивнула.
– Наконец-то, – сказала она. И пошла дальше.
Комната Миланы пустая. Чистая. Я открываю туда дверь каждое утро и стою несколько секунд. Просто так. Дышу.
Тихо.
Я правильно сделала, что поставила тот чемодан у двери?