— Ноги твоей на моей даче больше не будет! — Нина Семёновна поставила чашку на стол — Слышишь меня, Лёша? Не будет!
Алексей опустил вилку. Медленно. Он только пришёл с работы, только снял ботинки, только сел.
— Мам, что случилось-то?
— Что случилось! — она всплеснула руками. — Твоя жена случилась! Вчера приехала, покрутилась там, покрутилась — и уехала. Грядки не полила, малину не обрезала. Зато на веранде посидела, чаю попила, фотографии свои поделала для этого... интернета своего!
Катя стояла в дверях кухни с полотенцем в руке. Она ещё не успела ничего сказать.
— Нина Семёновна, я полила. Утром, до вашего приезда.
— Полила она! — свекровь повернулась к ней так резко, что бусы качнулись. — Три лейки! Три! А надо было пять. Я всегда даю пять. Потому что земля у нас глинистая, и если не пять — считай, не поливала вообще.
— Я не знала про пять.
— Не знала! Три года замужем — и не знала!
Алексей потёр лоб. За окном уже темнело, в кастрюле стыл суп, который Катя варила два часа.
— Мам, ну давай спокойно...
— Спокойно! — Нина Семёновна села, но успокаиваться явно не собиралась. — Я спокойна. Это ты не понимаешь, что дача — это не курорт. Это труд. Там яблоня посажена твоим дедом. Там смородина, которую я сама когда-то черенковала. А она приезжает, чай пьёт, фотографируется и уезжает. Красиво живёт!
— Катя помогает, — сказал Алексей без особой уверенности.
— Помогает! — свекровь вздохнула с таким выражением, будто только что узнала страшное. — Она в прошлый раз прополола гряду с морковкой. Прополола! Вместе с морковкой. Я месяц выращивала.
Катя закусила... нет. Катя взяла полотенце двумя руками и медленно свернула его в трубку.
— Нина Семёновна, я перепутала. Я не агроном.
— Вот именно! Не агроном! Так зачем лезть?
— Вы же сами просили прополоть.
— Я просила прополоть сорняки, а не всё подряд! Там же видно — где морковь, где трава!
— Мне не было видно. Они одинаковые.
— Одинаковые! — Нина Семёновна поднялась снова. — Лёш, ты слышишь? Она говорит — одинаковые. Морковь и сорняк — одинаковые!
Алексей посмотрел в тарелку. Потом на Катю. Потом снова в тарелку.
— Мам, ну бывает...
— Бывает! Вот пусть и бывает без моей дачи. Я сказала — не приедет больше. Мне нервы дороже.
Катя положила полотенце на стол. Ровно. Аккуратно.
— Хорошо, — сказала она.
Нина Семёновна, кажется, ждала другого ответа.
— Что — хорошо?
— Не приеду. Договорились.
Тишина получилась странная. Свекровь посмотрела на сноху с подозрением — будто та согласилась слишком легко и где-то здесь точно подвох.
— Ты... это серьёзно?
— Абсолютно, — Катя взяла телефон со стола. — Алёш, суп на плите. Я к Марине, мы давно не виделись.
Она вышла. Не хлопнула дверью. Просто вышла.
Нина Семёновна повернулась к сыну.
— Вот видишь? Ей всё равно. Семья — всё равно. Дача — всё равно. Вот такая у тебя жена.
Алексей смотрел на закрытую дверь и думал, что суп он, наверное, есть не будет.
Марина открыла дверь, посмотрела на Катю и молча посторонилась.
— Чай или что покрепче?
— Чай, — Катя села прямо в куртке. — Она запретила мне приезжать на дачу.
— Серьёзно? — Марина поставила чайник. — И что ты?
— Согласилась.
— Вот это правильно, — Марина достала печенье, высыпала в вазочку. — Я бы тоже согласилась. Там же работать надо, да?
— Ещё как. Пять леек, Марин. Пять. Потому что земля глинистая.
— Господи.
— Я в прошлый раз морковку выдернула.
— Случайно?
— Она так не считает, — Катя наконец сняла куртку. — Знаешь, что меня бесит? Не дача. Не морковка. Лёша сидел и молчал. Просто молчал и смотрел в тарелку.
Марина налила кипяток, пауза получилась сама собой.
— Он всегда так?
— При ней — всегда. Дома нормальный человек. А она заходит — и всё. Смотрит в тарелку, говорит «ну мам, бывает» и ждёт, пока само рассосётся.
— Не рассасывается?
— Никогда, — Катя взяла чашку. — Марин, она каждое лето одно и то же. То я не так поливаю, то не так полю, то сижу на веранде вместо того чтобы работать. Я однажды попробовала не ездить — так она Лёше неделю звонила. Каждый день. Что я его от семьи отрываю.
— Подожди, — Марина положила печенье обратно. — Если ты едешь — плохо. Если не едешь — тоже плохо?
— Добро пожаловать в мою жизнь.
За окном прошёл трамвай. Катя смотрела на чашку и думала, что три года — это, в общем-то, долго. Очень долго соглашаться на пять леек.
Алексей позвонил в половине одиннадцатого.
— Ты где?
— У Марины. Я говорила.
— Катя, мама расстроена.
Она не ответила сразу. Взяла печенье, откусила.
— Лёш, я тоже расстроена. Это нормально?
— Ну она же просто... она переживает за дачу. Там дед сажал, ты понимаешь.
— Я понимаю про деда. Я не понимаю про тебя.
— Что — про меня?
— Ты сидел и молчал.
Пауза. Длинная, неудобная.
— Я не хотел скандала.
— А я хотела? — Катя поставила чашку. — Лёша, она при тебе сказала, что я не умею отличить морковку от сорняка. При тебе. А ты — «бывает, мам».
— Ну что я должен был сказать?
— Хоть что-нибудь! Хоть одно слово в мою сторону!
— Катя, не драматизируй...
Она убрала телефон от уха. Посмотрела на Марину. Марина молча показала на чайник — мол, ещё налить?
Катя кивнула.
— Слушай, — сказала она в телефон, — давай завтра. Я приеду, поговорим.
— Мама хочет извиниться.
— Серьёзно?
— Ну... она сказала, что, может, была резковата.
— Может была, — повторила Катя медленно. — Ладно. Завтра.
Она положила трубку. Марина поставила перед ней чашку и сказала без предисловий:
— Не верь.
— Чему?
— Извинениям. Я свою свекровь знаю восемь лет. Они не извиняются — они перегруппировываются.
Катя усмехнулась. Впервые за вечер.
Утром она вернулась домой. Алексей уже ушёл на работу, на столе лежала записка: «Мама будет в три». Не вопрос. Не предложение. Просто факт.
Катя поставила записку обратно на стол и пошла варить кофе.
Нина Семёновна приехала в два сорок пять. Позвонила один раз и сразу открыла дверь своим ключом.
— Я же говорила — в три, — сказал Алексей. Он, оказывается, тоже был дома. Взял отгул, не предупредив Катю.
— Пробок не было, — свекровь разулась, прошла на кухню, огляделась. — Чисто. Ну хоть это.
Катя стояла у окна.
— Нина Семёновна.
— Катенька. — Пауза. — Я, может, вчера лишнего наговорила.
Катя ждала продолжения. Продолжение не заставило себя ждать.
— Но ты пойми. Дача — это не просто огород. Это память. Там каждый куст — история. Я хочу, чтобы ты это чувствовала, понимаешь? Чтобы с душой.
— То есть извинения закончились? — спросила Катя.
Нина Семёновна посмотрела удивлённо.
— Я объясняю.
— Я слышу, — Катя взяла кружку. — Лёш, ты кофе будешь?
Алексей посмотрел на мать, потом на жену и выбрал нейтральное:
— Буду.
Нина Семёновна поняла, что что-то пошло не так. Но что именно — пока не разобрала.
В субботу Нина Семёновна позвонила в восемь утра.
— Лёша, на даче труба потекла. Приезжайте оба, там работы много.
Катя лежала рядом и слышала каждое слово. Алексей прикрыл трубку ладонью, посмотрел на неё.
— Ты как?
— Она же сказала — не приеду больше, — ответила Катя в потолок.
— Кать, труба...
— Лёша. Она запретила. Её слова.
Он помолчал. Потом сказал в трубку:
— Мам, я приеду. Катя приболела.
Катя закрыла глаза.
Он уехал в девять. В половину двенадцатого позвонила Нина Семёновна — уже на Катин телефон.
— Значит, приболела.
— Нина Семёновна...
— Нет, ты скажи мне. Приболела — или просто не хочет?
Катя встала с дивана, прошла к окну. На улице соседка тащила тележку с продуктами, колесо застряло в выбоине.
— Вы сами сказали — ноги моей не будет на вашей даче. Дословно.
— Это я в сердцах!
— Я восприняла серьёзно.
— Ты восприняла! — голос в трубке стал громче. — Удобно, да? Слова в сердцах — серьёзно, а помочь — так сразу приболела!
— Я не приболела. Я не приехала. Это разные вещи.
Трубку положили с той стороны. Жёстко.
Катя постояла у окна ещё минуту. Соседка наконец вытащила колесо, покатила дальше.
Алексей вернулся в шесть. Молча разулся, прошёл на кухню, налил воды.
— Ну и зачем это было? — спросил он наконец.
— Что именно?
— Мама плакала. Понимаешь? Плакала.
Катя обернулась от плиты.
— Лёша, она позвонила мне и кричала.
— Она переживает!
— Она всегда переживает. По любому поводу. И каждый раз ты приезжаешь и говоришь мне, что она плакала. — Катя выключила конфорку. — Я тоже иногда плачу. Ты знаешь?
Он открыл рот и закрыл.
— Когда? — спросил наконец.
— После таких вот вечеров. Когда ты молчишь в тарелку.
В кухне стало очень тихо. За окном кто-то хлопнул машиной.
— Катя, она мать.
— Я жена.
— Это не соревнование.
— Лёша, — она повернулась к нему полностью, — три года. Три года я езжу на эту дачу. Три года я слушаю про лейки, про морковку, про то, что я не так сижу, не так хожу, не так дышу. Ты ни разу — слышишь, ни разу — не сказал ей: «Мама, хватит». Ни разу.
— Ну что ты хочешь, чтобы я с ней поругался?
— Я хочу, чтобы ты был на моей стороне!
Слово повисло. Простое такое слово.
Алексей поставил стакан. Долго смотрел на столешницу.
— Я всегда на твоей стороне.
— Это неправда, — сказала Катя без злости. Просто как факт. — Ты на её стороне. Или на нейтральной полосе. Но не на моей.
— Кать...
— Нет, ты послушай. Вот сейчас ты пришёл и первое, что сказал — мама плакала. Не спросил, как я. Не сказал, что она не права. Первое — мама плакала.
Он молчал.
— Я не прошу тебя выбирать, — продолжала она. — Я прошу об одном. Чтобы когда она говорит мне что-нибудь обидное — ты это заметил. Просто заметил. Вслух.
Алексей долго смотрел на жену. Потом сел на табуретку, будто ноги сами подогнулись.
— Я... не знал, что так.
— Знал, — сказала Катя тихо. — Просто удобнее было не замечать.
Она взяла со стола его стакан, долила воды, поставила обратно. Маленький жест. Почти ничего.
Алексей посмотрел на стакан.
— Что мне сделать?
— Поговори с ней. Сам. Без меня.
— Она обидится.
— Пусть обижается, — Катя снова повернулась к плите. — Лёш, она всё равно обижается. Какая разница — за что.
Алексей позвонил матери в воскресенье утром. Катя ушла за продуктами — специально, чтобы не мешать.
Вернулась через час. Он сидел на кухне, вертел в руках телефон.
— Ну как? — спросила она, не оборачиваясь, убирая пакеты.
— Поговорил.
— И?
— Она обиделась, — он помолчал. — Сказала, что я выбрал тебя против неё.
Катя поставила банку на полку.
— А ты что?
— Сказал, что никого не выбираю. Но что так нельзя.
Тишина. Катя достала хлеб, положила на стол.
— Она плакала?
— Да.
— И ты выдержал?
Алексей поднял на неё глаза. Что-то в них было другое — не виноватое, не нейтральное. Просто усталое и честное.
— Еле-еле. Но выдержал.
Катя села напротив. Между ними лежал хлеб, стояли две пустые чашки.
— Она позвонит мириться, — сказал Алексей. — Но по-своему. Скажет, что приготовила варенье. Или что рассада пропадёт без полива.
— Знаю, — Катя усмехнулась. — И ты поедешь.
— Поеду. — Пауза. — Ты со мной?
Она посмотрела на него. Долго. Он не отвёл взгляд.
— С одним условием.
— Каким?
— Четыре лейки. Я на пятую не согласна.
Алексей засмеялся первым. Неожиданно, по-настоящему. Катя следом — тихо, но тоже по-настоящему.
Через три дня Нина Семёновна позвонила сама.
— Лёша, варенье сварила. Клубничное. Заберёте?
Алексей посмотрел на Катю. Катя пожала плечом — мол, твой выход.
— Приедем в субботу, мам. Оба.
Короткая пауза на том конце.
— Ну и хорошо, — сказала Нина Семёновна сухо. — Яблоню заодно посмотришь. Там что-то с корой.
Она не извинилась. Наверное, не умела. Но варенье сварила клубничное — а не яблочное, как обычно. Катя это заметила. И промолчала. Иногда это и есть мир.