Свекровь позвонила мне в среду, в половину одиннадцатого утра, и первое, что она сказала: «Надежда, ты только не паникуй».
После этих слов я уже знала — будет плохо.
Я сидела в подсобке магазина, где работала кассиром. За стеной пикали сканеры. Пахло картоном и дешёвым кофе из автомата. Я взяла телефон двумя руками, как будто он мог укусить.
— Нина Павловна, говорите.
— Ну. Она помолчала. Долго. — Стасик вчера ночевал не дома?
— Нет. Он в командировке. В Самаре.
— В Самаре, — повторила она своим голосом. Тем самым. — Надя, он не в Самаре.
Я не спросила — где. Я уже знала зачем она звонит. Восемь лет я была замужем за её сыном, и за восемь лет я научилась читать её интонации как азбуку Морзе.
— Он у Карины, — сказала она. Это его сотрудница. Я увидела их фотографию. Они в ресторане. Стасик выложил в закрытые друзья, но он забыл, что я там есть.
Я молчала. За стеной кто-то из кассиров засмеялся.
— Надюша, я тебе говорю это, потому что ты должна знать. Ты хорошая девочка. Ты заслуживаешь лучшего. Но ты должна с ним поговорить. Спокойно. Мужчины, они…
— Нина Павловна, — перебила я. — Спасибо.
Повесила трубку.
Я досидела до конца смены. Пробила восемьсот чеков. Улыбалась. Говорила «ваша сдача», «хорошего дня», «карта или наличные».
Потом зашла в туалет, закрылась в кабинке и сидела там семь минут. Я знаю точно — семь, потому что смотрела на часы.
Потом вышла, умылась и поехала домой.
Стас вернулся в четверг вечером. Загорелый. В хорошем настроении. Поставил в прихожей чемодан, сказал «ну и пробки», обнял меня сзади, когда я стояла у плиты.
— Соскучился, — сказал он мне в затылок.
— Верю, — сказала я.
Он не услышал интонации. Или не захотел.
За ужином он рассказывал про Самару. Про переговоры, про клиента, который «вообще неадекват», про гостиницу с тонкими стенами.
— А ресторан хороший был? — спросила я.
— Нормальный. Столовка, в общем.
Я посмотрела на него. Он накручивал макароны на вилку. Спокойный. Уверенный.
— «Белуга» — это столовка?
Вилка остановилась.
Это был ресторан с их фотографии — я нашла его за десять минут через геотег на снимке.
Стас поднял голову. Несколько секунд мы молчали.
— Ты следила за мной?
— Твоя мама позвонила.
Он закрыл глаза. Потом открыл. Потом тихо, очень тихо сказал:
— Господи.
— Да, — согласилась я. — Господи.
Что было дальше — я пересказывать не буду. Это было долго, громко и страшно. Он говорил, что ничего серьёзного, что я не понимаю, что мы оба виноваты, что я холодная, что он не чувствует себя нужным. Я слушала. Потом перестала.
Когда он замолчал, я сказала:
— Стас, у нас дочь. Ей шесть лет. Ты это помнишь?
— Конечно я помню!
— Тогда поговорим спокойно. Не сегодня. Сегодня иди к маме.
— Куда?
— К маме. Ты же у неё всё равно советовался, когда мне изменял? Вот и иди посоветуйся, что теперь делать.
Он хотел что-то сказать. Передумал. Взял куртку и ушёл.
Я налила себе вина — первый раз за долгое время. Дочка спала в своей комнате. Из-за двери слышалось её ровное дыхание.
Я зашла, постояла у кроватки. Смотрела на неё.
Она спала на боку, одна рука под щекой. На пижаме — мультяшные коты.
Я думала: она ничего не знает. И не узнает раньше времени.
Нина Павловна позвонила на следующий день.
— Надюша, он у меня. Мы поговорили. Он всё понял. Он раскаивается, честно. Ты же знаешь, какой он ранимый. У него был стресс на работе. Надо было просто больше внимания уделять.
Я долго молчала.
— Нина Павловна, вы мне звонили вчера, чтобы я с ним поговорила. Я поговорила. Что вас не устраивает?
— Ну зачем ты его выгнала! Это его дом!
— Его дом — в ипотеку, на которую я плачу половину с кассирской зарплаты. Не волнуйтесь, я его не выгоняла. Я попросила дать мне день. Он может вернуться.
— Ты должна его простить.
— Возможно.
— Нет, ты не понимаешь. Надя. Слушай меня. Голос стал другим. Тише, жёстче. — Если вы разведётесь Алиса будет без отца. Ты об этом думала?
— Думала.
— И?
— И это — мой выбор. Не ваш.
Пауза.
— Ты очень эгоистичная девочка, сказала Нина Павловна.
— Возможно, — повторила я. До свидания.
Стас вернулся через два дня.
Без мамы, без цветов. Просто позвонил в дверь и стоял на пороге с видом человека, который не выспался трое суток. Я его впустила.
Мы сели на кухне. Алиска была у соседки.
— Ты хочешь развода? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я.
— Что тебе нужно?
Я подумала. Не долго — я думала об этом три дня, пока он был у мамы.
— Мне нужно, чтобы ты сказал мне правду. Сколько это продолжалось. Было ли что-то ещё. И не придумывал объяснений, что я виновата в том, что ты изменял.
Он смотрел в стол.
— Полгода, — сказал он. Больше ничего не было. И ты не виновата.
Первые два слова я ждала. Третье не ожидала.
Я встала, поставила чайник. Смотрела, как закипает вода.
— Мне нужно время, Стас. Не неделя. Больше. И ты не можешь торопить.
— Я понимаю.
— И с Алисой ты видишься. Это не обсуждается. Ты приходишь, гуляешь, разговариваешь. Ты её папа — вне зависимости от того, что между нами.
— Да.
— И к маме я больше не еду на воскресные обеды. Она сделала то, что сделала — может, из добра, не знаю. Но теперь между нами стоит это. Я не смогу сидеть за её столом и делать вид, что ничего нет.
Он кивнул. Медленно.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я говорю тебе условия.
Прошло три месяца.
Мы живём вместе. Это не то, что было раньше — то, что было раньше, наверное, не вернётся. Что-то треснуло, и я каждый день чувствую этот треск под ногами, как лёд в марте.
Но по-другому — я чувствую и другое.
Он забирает Алиску из садика сам, без напоминаний. Готовит ужин по средам. Спрашивает, как я. Не автоматически по-настоящему смотрит и ждёт ответа.
Нина Павловна звонит раз в две недели. Вежливо. Я отвечаю вежливо. Мы обе делаем вид, что тот разговор был давно.
Карина уволилась. Я не спрашивала.
На прошлой неделе я встретила подругу, с которой не виделась года три. Мы сидели в кафе, она спрашивала про жизнь. Я рассказала коротко, без подробностей. Она посмотрела на меня и сказала:
— Надь, ты изменилась. Ты стала… жёстче, что ли.
Я подумала.
— Нет, — сказала я. Просто я перестала притворяться, что мне не больно, когда больно.
Она помолчала. Потом:
— Ты его простила?
— Не знаю. Наверное, это не главный вопрос.
— А какой главный?
Я посмотрела в окно. На улице шёл дождь, первый апрельский, ещё холодный. Женщина тащила коляску через лужу и на ходу разговаривала по телефону.
— Главный вопрос — кто я теперь. После всего этого.
Подруга не нашла, что ответить.
Я, откровенно, тоже пока не знаю. Но ищу.
И это — уже что-то.
