Я считала копейки в старой тетрадке. Черной ручкой, потому что синяя кончилась, а купить новые — лишние пятьдесят рублей. Пятьдесят рублей — это полпачки дешевых сосисок, которые я жарила к ужину, когда Миша приходил с работы.
Он приходил уставший, с серым лицом, целовал меня в щеку, сначала спрашивал про дочку, потом утыкался в телефон. Я думала: бедный, как он там на складе таскает эти коробки. Наверное, за пять лет надорвал спину. Я жалела его. Любила его.
— Миш, у нас минус пятьсот по карте, — сказала я как-то вечером, когда Катюшка уснула. — Я не знаю, как дотянуть до пятницы. Может, ты попросишь аванс?
Он даже не поднял глаз от экрана.
— Наташ, ты же знаешь, работодатель — не понимает. Сказал, зарплату ждите.
— У мамы взять?, но у нее самой пенсия копеечная, мы у неё уже тысячу брали в прошлом месяце…
— А я что сделаю? — он резко захлопнул ноутбук. Я заметила — у него новый чехол. Кожаный. Я не спросила, где взял. Решила, что в офисе.
Я думала: зато в любви. У нас любовь. Настоящая, та, что прощает дырявые носки и пустой холодильник. Я не красилась, не стриглась, носила его старые вытянутые свитера, чтобы сэкономить на своей одежде. Я корила себя за каждую купленную шоколадку. Я влезла в долги.
Я занимала деньги у всех. У подруги, у соседки, у своей матери, которая, вздыхая, вынимала из конверта последнюю купюру.
— Ой, Наташа, — сказала мама вчера, — когда это кончится? Может, он найдет что-то нормальное?
— Мам, он старается, — сказала я деревянным голосом. — Просто работа такая... Мы любим друг друга. Деньги не главное.
Она покачала головой.
Я верила в это до пятницы. До того вечера, когда Миша ушел в душ, а телефон зазвонил. Он забыл его на кухонном столе. Я не хотела подглядывать, правда. Но экран засветился. Иконка Котик.
Я поднесла палец. Сдвинула уведомление.
"Зайка, спасибо за вчерашний вечер. И за подарок, ты чудо. Мне как раз не хватало на те новые сапоги. Целую."
Я прочитала это три раза. Мой Миша, который пил чай без сахара, потому что сахар — это лишние сто рублей в неделю. Который вздыхал, когда я просила на торт на день рождения дочки. Который на Новый год подарил мне резинку для волос за пятнадцать рублей из перехода.
У него есть деньги.
И он их спускает на любовницу.
Я не заплакала. Нет. Во мне включился какой-то ледяной механизм. Я открыла его ноутбук с работы. Пароль я знала — дата свадьбы. И увидела его настоящую зарплату. Он был не кладовщиком. Он был старшим менеджером по закупкам. Оклад — двести тридцать тысяч. Плюс бонусы.
Он платил за клуб. За элитную стоматологию этому котику. За новую квартиру в центре, где он снимал для нее квартиру. Там всё было написано.
Я стояла в кухне, где отваливался плинтус, и сжимала в кармане хрустящую пятитысячную, которую он бросил на стол со словами: "Держи, наскреб в долг у Васи".
Дверь хлопнула. Он вернулся быстро. Увидел, что я стою с телефоном. Лицо его не дрогнуло. Ноль эмоций. Как будто меня не существовало.
— Наташ, не надо истерик, — сказал он спокойно. — Ты все равно никуда не денешься. Куда ты пойдешь? С ребенком без работы? К маме в однушку? Сиди. Молчи. И не лезь в мои дела. Я тебя обеспечиваю. Крыша над головой есть. Деньги даю.
— Это... — голос сел. — Это ты мне даешь? Ты мне даешь? Я из-за твоей зарплаты ногти грызла, у мамы последнее выклянчивала, а ты спускаешь все деньги с этой...
— С Таней, — поправил он холодно. — И вообще, я устал. Это ты сидишь дома в декрете, ноешь. А я кручусь.
— Ты меня за дуру держишь? — я подошла к нему вплотную. Я его не боялась. Нет — я боялась того, что увидела в его глазах. Ни любви. Ни жалости. Одно раздражение.
— Наташа, — он взял меня за подбородок, как провинившегося щенка, — ты меня утомляешь. Я люблю Таню. С ней легко. Она независимая. А ты... ты моя крепостная. Ты привыкла терпеть. Ну и терпи дальше.
Я отшатнулась.
— Я ухожу.
— Куда? — он усмехнулся. — Денег нет. Работы нет. Родители твои сами еле выживают. Ты меня не бросишь, Наташ. Ты экономила каждую копейку. Ты — доярка по натуре. Иди, покорми ребенка.
В этот момент на кухню, шлепая босыми пятками, зашла Катюшка. Ей три года. Она посмотрела на отца, потом на меня.
— Мама, ты плачешь?
Я взяла её на руки, прижала к груди. И вдруг на меня накатила такая ясность, какой не было все эти годы брака. Он прав? Я никуда не уйду? Я нищая, ободранная, без диплома, потому что отдала ему лучшие годы.
Я сидела за пустым столом. И смотрела на его новую куртку из натуральной кожи. И потом я сделала самое спокойное лицо в своей жизни.
— Миш, — сказала я ровно. — Ты прав. Я тупая. Я нищая. Я никуда не денусь.
Он вздохнул и ушел в спальню — к себе. Мы спали в разных комнатах уже два года, он говорил, что "храпит и мешает ребенку".
Я не спала всю ночь. Я скачала объявления. Утром, когда он ушел на работу (к Тане? в свой офис?), я взяла Катюшку, собрала документы, и уехала на другом конце города к дальней тетке, которая обещала присмотреть за девочкой три часа.
Я пошла мыть полы. Да, полы. В первый же день. За десять тысяч в месяц. Вечером я плакала в туалете, потому что спина не разгибалась.
Через неделю он позвонил мне. Я забыла вытащить симку.
— Ты что, с ума сошла? — орал он в трубку. — Возвращайся, дурная! Кто тебя такую с ребенком возьмет? Никто!
Я не ответила. Я положила трубку. Разломала симку. Поменяла номер.
Сейчас мы живем в съемной комнате у метро. Я работаю на две ставки — уборщицей и ночным оператором на заправке. За дочкой присматривает соседка, а я ей помогаю с уборкой и готовкой. Спина болит, и Катюшка иногда спрашивает про папу. Я не знаю, что отвечу. Но я знаю другое.
Я больше не экономлю на себе. И ни верю в любовь.
Потому что настоящая любовь не заставляет тебя клянчить у мамы на хлеб, пока твой муж дарит другим сапоги за месячную зарплату.
И однажды я встану на ноги. И он пройдет мимо меня в метро — старый, жалкий. И я даже не обернусь.
Но сейчас — сейчас я просто иду кормить дочку. В моем кошельке триста рублей. Это мои. Честные.
Ни одной украденной копейки из чужой лжи.