Я работаю на кассе № 7 уже шестой год. Каждое утро я сажусь на свой стул, включаю сканер и превращаюсь в зрителя самого честного театра в мире. Здесь не играют. Здесь живут.
Первым обычно приходит Серьёзный Дядя. Лет пятидесяти, в идеально выглаженной рубашке, с лицом человека, который точно знает, сколько должно стоить молоко. Он выкладывает товары строго по категориям: молочка, крупы, консервы, батон. Никогда не здоровается первым.
— Пакет, — говорит он вместо «здравствуйте».
— Доброе утро, — отвечаю я.
— Пакет, — повторяет он, будто я глухая.
Я даю пакет. Он проверяет чек с точностью таможенника. Если где-то копейка не туда — будет стоять и смотреть на меня, как на предателя Родины. Однажды я ошиблась на два рубля. Он заставил меня пробить возврат и вернуть ему эти два рубля. Я до сих пор не знаю, гордиться мне или жалеть его.
После него обычно появляется Женщина-Список. У неё всегда огромный список на трёх страницах, написанный мелким аккуратным почерком. Она читает его вслух, шевеля губами, и нервно проверяет, всё ли я пробила.
— Ой, подождите, я забыла йогурт! Можно я быстро?
«Быстро» у неё длится минут семь. Она убегает, а очередь за ней начинает нервно дышать. Когда возвращается, обязательно говорит:
— Вы же понимаете, у меня дети.
Я понимаю. У всех дети. Даже у тех, у кого их нет.
Самый интересный персонаж — это Бабушка. Она приходит три раза в неделю и покупает всегда одно и то же: пачку творога, бутылку кефира, три яйца и батон. Но главное — разговор.
— Дочка, а почему хлеб подорожал? — спрашивает она, хотя прекрасно знает ответ.
— Инфляция, бабушка.
— Вот раньше при Брежневе такого не было...
Я киваю. Мы с ней уже обсудили Брежнева, погоду, цены на гречку и то, что «молодёжь нынче не та». Иногда она кладёт мне в руку конфету «Мишку» и шепчет:
— Это тебе, дочка. Не ешь много сладкого, а то растолстеешь, как моя соседка Зинаида.
Я беру конфету. Отказываться бесполезно — обижается.
А ещё есть Молодой Папа. Обычно в субботу утром, с ребёнком лет четырёх. Ребёнок обязательно хочет всё: чипсы, киндер, сок в яркой упаковке и игрушку, которая висит у кассы специально, чтобы мучить родителей.
— Папа, ну пожалуйста! — ноет ребёнок.
Папа краснеет, смотрит на меня виновато и шепчет:
— Слушай, пробей всё, только быстро, пока мама не узнала.
Я пробиваю. Мы с ним — соучастники. Когда он уходит, я вижу, как он прячет чек поглубже в карман.
Бывает и Женщина После Ссоры. Глаза красные, в тележке вино, шоколад, мороженое и пачка сигарет «на всякий случай». Она молчит. Только когда я спрашиваю про пакет, вдруг выдаёт:
— Мужики — сволочи.
— Бывает, — соглашаюсь я.
— А вы замужем?
— Замужем.
— Бедная...
И уходит, оставляя после себя запах дорогих духов и лёгкую грусть.
Самые тяжёлые — это те, кто приходит в пятницу вечером после работы. Усталые, злые, с полными тележками. Они молча кидают товары, а потом удивляются, почему сумма такая большая.
— Что, серьёзно? — спрашивают они, глядя на чек, как на приговор.
— Серьёзно, — отвечаю я. — Жизнь дорогая.
Один мужчина как-то сказал мне:
— Вы тут, наверное, всех нас насквозь видите.
Я улыбнулась:
— Не всех. Но многих. Вы, например, всегда берёте пиво и пельмени. А когда с девушкой — вино и сыр. Значит, сегодня один.
Он засмеялся и впервые посмотрел мне в глаза.
— Точно подметили.
За годы на кассе я поняла одну простую вещь. Все мы здесь одинаковые. Богатые и бедные, весёлые и грустные, семейные и одинокие — все стоим в одной очереди. Кто-то прячет в тележке дорогой коньяк, кто-то — бич-пакет. Но все без исключения хотят, чтобы их немного поняли. Хотя бы кассир.
Иногда, когда смена заканчивается и я выключаю сканер, я думаю: вот бы написать книгу. Назвать её «Исповедь кассира № 7». И посвятить всем, кто когда-либо выкладывал передо мной свои покупки и свою жизнь.
А потом беру сумку, выхожу на улицу и сама становлюсь обычным покупателем. Иду в другой магазин, чтобы никто меня не узнал. Становлюсь в очередь. И улыбаюсь про себя.
Потому что теперь я знаю: каждый, кто стоит передо мной с полной тележкой, тоже кого-то видит насквозь. Просто по-своему.
И это, пожалуй, самое смешное и самое трогательное в нашей человеческой очереди за хлебом насущным.