— Ты думаешь, я слепая?! — Галина швырнула сумочку на тумбочку в прихожей. Замок звякнул о зеркало. — Я всё видела!
Сергей стащил пиджак, повесил на крючок. Медленно. Не торопясь.
— Что ты видела, Галь?
— Не делай вид, что не понимаешь! — Она прошла мимо него на кухню, каблуки простучали по паркету. — Весь вечер! Весь вечер ты вокруг неё крутился!
Он зашёл следом. Достал из шкафчика стакан, налил воды.
— Это была Люда.
— Я знаю, кто это была!
— Двоюродная сестра Борисова. Тётя мне приходится, между прочим. С детства знакомы.
— Тётя! — Галина развернулась. На щеке блестела тушь, размазанная чуть ниже глаза. — Тётя так не обнимается, Серёжа!
Он поставил стакан.
— Галь, мы не виделись три года.
— И что?! Я тоже не видела подругу четыре года — и ничего, не висела у неё на шее!
— Ты преувеличиваешь.
— Я?! — Она ткнула пальцем в сторону окна, словно там стоял свидетель. — Полчаса в углу! Полчаса вы там шептались, смеялись, она тебе что-то на ухо говорила!
Сергей потёр переносицу.
— Она рассказывала про Витькиных детей. У него близнецы родились в феврале.
— Близнецы! — Галина открыла холодильник, закрыла. Ничего не взяла. — Конечно, близнецы. Очень смешно про близнецов рассказывать!
— Галь, прекрати.
— Нет, это ты прекрати! — Она обернулась. Глаза блестели. — Ты знаешь, как я себя чувствовала? Сижу за столом одна, Лариса Петровна мне про своего кота рассказывает, а мой муж там... там...
— Разговаривает с людьми, — закончил Сергей.
— Обнимается с женщиной!
Он выдохнул.
— Людмиле шестьдесят два года.
— И что?! Возраст — это теперь пропуск?!
Сергей прислонился к холодильнику, скрестил руки. Смотрел на жену.
Галина схватила чайник, поставила под кран. Вода потекла. Она стояла спиной к нему, и плечи у неё были как у человека, который держится изо всех сил.
— Ты весь вечер на меня не смотрел, — сказала она тихо. Уже без крика. — Ни разу.
Сергей молчал.
— Я надела то платье. Синее. Ты когда-то говорил, что оно тебе нравится.
Чайник наполнился. Она поставила его на плиту.
— Галь...
— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо сейчас говорить, что я всё выдумываю. Я знаю, что я не выдумываю.
Сергей отлепился от холодильника. Сделал шаг.
— Я видел платье.
— Когда? — Она повернулась. — В машине, когда я садилась?
Он промолчал. И это молчание легло между ними громче любого ответа.
Чайник загудел.
Галина отвернулась к окну. За стеклом мигал фонарь на углу, то включаясь, то гаснув — будто не мог решить, светить или нет.
— Юбилей у Борисова раз в пятьдесят лет бывает, — сказала она. — Мог бы хоть раз побыть рядом.
— Я был рядом.
— Ты был там. — Она кивнула куда-то в сторону. — А это разное, Серёжа.
Он открыл рот. Закрыл.
Галина взяла с подоконника кружку — ту самую, с отколотой ручкой, которую он уже год обещал выбросить. Повертела в руках.
— Ладно, — произнесла она. — Иди спать.
— Галь...
— Иди спать, я сказала.
Сергей постоял ещё немного. Потом вышел.
Галина осталась одна на кухне. Чайник вскипел и щёлкнул. Она не пошевелилась.
Просто стояла и смотрела на фонарь за окном, который так и не смог решить — светить или нет.
Утром Сергей вышел на кухню в половине восьмого. Галина уже сидела за столом с кружкой. Та самая — с отколотой ручкой.
Он молча достал сковороду.
— Яичницу будешь? — спросил, не оборачиваясь.
— Нет.
Сергей поставил сковороду на плиту. Разбил два яйца. Одно для себя. Потом помедлил и разбил третье.
Галина смотрела в окно.
— Сегодня Катька звонила, — сказала она. — Пока ты спал.
— Что говорит?
— Приедет в воскресенье. С Димой.
— Хорошо.
— Хорошо, — повторила Галина. Тон был ровный, без интонации. Хуже, чем если бы она кричала.
Яичница зашипела. Сергей убавил огонь.
— Галь, давай поговорим нормально.
— Мы и так нормально разговариваем.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
Она поставила кружку на стол. Аккуратно, без стука.
— Серёжа, я не хочу с утра. Голова болит.
— От чего болит?
— От вчерашнего.
Он подал ей тарелку. Она не отодвинула — это уже было что-то. Взяла вилку, поковыряла краешек яичницы.
— Ты с ней переписываешься? — спросила вдруг.
Сергей сел напротив.
— С Людмилой?
— Ну не с Ларисой же Петровной с её котом.
— Нет, Галь. Мы не переписываемся.
— Телефон в кармане весь вечер, — сказала она. — Я замечаю такие вещи.
— Борисов в чат скидывал фотографии. Юбилейные. Там сто человек в группе.
Галина посмотрела на него. Долго. Изучающе — словно пыталась найти в лице то, чего раньше не замечала.
— Покажи, — сказала она.
Сергей достал телефон. Нашёл чат. Развернул к ней экран.
Она смотрела молча. Пролистала. Вернула.
Ничего не сказала.
Но вилку положила и доела яичницу уже без неё — просто так, без ничего. Будто вкус еды сейчас был совсем не важен.
Воскресенье пришло с шумом — Катька влетела в прихожую раньше, чем Дима успел припарковаться.
— Ма-а-ам! — Дочь чмокнула Галину в щёку, сбросила кроссовки прямо у порога. — Пирожки чую! С картошкой?
— С капустой, — сказала Галина.
— Тоже пойдёт! — Катька уже неслась на кухню.
Дима появился в дверях — высокий, в куртке нараспашку, с пакетом.
— Здравствуйте, Галина Михайловна. — Протянул пакет. — Вот, торт взяли.
— Спасибо, Димочка. Раздевайся.
Сергей вышел из комнаты, пожал зятю руку.
— Как дорога?
— Пробки на Кольцевой, — вздохнул Дима. — Час стояли.
— Это ещё хорошо.
С кухни донеслось:
— Пап, иди сюда! Я тебе кое-что расскажу!
Сергей пошёл. Галина осталась в прихожей с пакетом. Достала торт, посмотрела на коробку. Поставила на тумбочку.
За обедом Катька щебетала без остановки — работа, подруги, новый район, где они с Димой присматривают квартиру.
— Там двушки по шесть миллионов, представляешь? — Она макала пирожок в сметану. — Нормальные, не конуры.
— Шесть миллионов, — повторила Галина. — Это ж где такие деньги взять.
— Ипотека, ма.
— Ипотека — это кабала на двадцать лет.
— Зато своё.
— Своё, — согласилась Галина. Помолчала. — Кстати, пап твой на юбилее у Борисова был в пятницу.
Катька подняла голову.
— Ну и как?
— Хорошо, — сказал Сергей.
— Очень хорошо, — добавила Галина. — Людмилу встретил. Борисовскую родственницу. Не виделись три года.
Катька покосилась на отца, потом на мать.
— И что?
— Ничего. — Галина отрезала себе кусочек пирожка. — Просто рассказываю.
Дима вдруг закашлялся. Потянулся за компотом.
— Мам, — сказала Катька медленно, — ты сейчас к чему?
— Ни к чему. Ешь.
— Нет, подожди. — Катька отложила пирожок. — Вы что, поругались?
— Мы не ругались, — сказал Сергей.
— Мы разговаривали, — уточнила Галина.
— Это одно и то же у вас! — Катька всплеснула руками. — Господи, я приехала, и сразу...
— Катюш, не надо, — остановил Дима тихо.
— Как не надо?! Они сидят, друг другу в тарелки смотрят, мне улыбаются, а между ними вот такая стена!
Галина подняла глаза.
— Никакой стены нет.
— Мам. Я вас знаю двадцать восемь лет.
Стол замолчал. Только часы на стене тикали — размеренно, равнодушно.
Сергей поставил вилку.
— Катя, мы разберёмся сами.
— Когда?! — Дочь не унималась. — В следующую пятницу на чьём-нибудь юбилее?
— Катерина, — произнесла Галина, и в голосе появилось что-то, от чего дочь замолчала на полуслове.
Дима тихонько подвинул к себе торт.
— Может, чай поставим? — предложил он.
Никто не ответил.
За окном во дворе завизжали тормоза — кто-то не поделил парковку. Привычный воскресный шум.
Галина встала, собрала тарелки. Унесла на кухню.
Сергей смотрел ей вслед.
Катька смотрела на отца.
— Пап, — сказала она тихо. — Она плакала?
Он не ответил сразу.
— Не знаю, — сказал наконец.
И это было хуже, чем «да».
Катька с Димой уехали в восемь. Дочь обняла мать у порога — крепко, дольше обычного. Галина похлопала её по спине.
— Приезжайте в следующее воскресенье, — сказала она. — Пирожков ещё напеку.
— Мам...
— Всё хорошо, Катюш. Езжайте, уже темно.
Дверь закрылась.
Галина постояла в прихожей. Потом пошла на кухню — мыть посуду. Сергей вошёл следом, взял полотенце.
— Я сам вытру.
— Не надо.
— Галь.
— Я сказала — не надо.
Он положил полотенце на стол. Сел на табуретку. Смотрел, как она моет тарелки — методично, одну за другой, не торопясь.
— Ты специально при Катьке, — сказал он.
Галина не обернулась.
— Я просто рассказала, как прошёл вечер.
— Ты знаешь, что это было не просто.
Она поставила тарелку на сушилку. Взяла следующую.
— Серёжа, мне сорок девять лет. — Голос был ровный. — Я не девочка, которая устраивает сцены из ревности.
— Тогда что это было всю неделю?
— Это было молчание. Ты разницу чувствуешь?
Он встал. Подошёл к окну. За стеклом горели окна соседнего дома — жёлтые квадраты чужой жизни.
— Галь, я не понимаю, чего ты хочешь.
Она выключила воду. Обернулась. Руки мокрые, не вытерла.
— Хочу, чтобы ты объяснил мне, почему ты три часа провёл на том юбилее так, словно меня рядом не было.
— Я был рядом!
— Телом — да. — Она смотрела ему прямо в глаза. — А так — нет. И не первый раз, Серёжа. Понимаешь? Не первый.
Он открыл рот.
— Помнишь корпоратив в марте? — продолжила она. — Ты весь вечер с Пашкой говорил про машины. Я сидела, улыбалась его жене и думала — зачем я вообще пришла. Помнишь Нинин день рождения в июле? Ты полтора часа на балконе простоял. Я заходила три раза — ты каждый раз говорил: сейчас. И не приходил.
Сергей молчал.
— Я не про Людмилу, — сказала Галина тише. — Я про то, что на том юбилее я надела синее платье, сделала причёску — Катька помогала мне по видео, час потратили. И никто. Никто не сказал мне ни слова. Ни ты, ни кто другой.
— Галь, я...
— Дай договорю. — Она подняла руку. — Людмила твоя красивая женщина. Ухоженная. Я видела, как ты на неё смотрел. Не влюблённо — нет. Просто... с интересом. Как на человека, которому есть что рассказать. — Она помолчала. — А на меня ты так давно не смотришь.
Сергей стоял у окна. Жёлтые квадраты за стеклом горели.
— Это неправда, — сказал он.
— Правда. — Она наконец взяла полотенце, вытерла руки. — Я не говорю, что ты меня не любишь. Может, любишь. По-своему. Но я для тебя стала... частью обстановки. Как этот холодильник. Стоит — и хорошо. Не стоит — неудобно.
— Галина.
— Не говори мне сейчас, что я выдумываю. — В голосе наконец дрогнуло что-то живое. — Я двадцать шесть лет рядом. Я знаю, когда выдумываю, а когда нет.
Сергей отошёл от окна. Встал посреди кухни. Руки не знали, куда деться — он убрал их в карманы.
— Я не знал, что ты так чувствуешь.
— Потому что не спрашивал.
— Я спрашиваю сейчас.
— Сейчас — потому что деваться некуда. — Она сложила полотенце, повесила на крючок. — Катька надавила, я высказалась. Удобно получилось.
— Это нечестно.
— Может. — Галина посмотрела на него. — Серёжа, я не хочу скандала. Я не хочу делить имущество и выяснять, кому достанется дача. Я хочу, чтобы ты иногда смотрел на меня так, как будто я не холодильник. Вот и всё.
Он стоял и смотрел на неё.
По-настоящему смотрел — может, впервые за долгое время. Синее платье она сегодня не надела. Был старый домашний халат, волосы собраны кое-как. И всё равно — что-то в лице, в том, как она стояла у раковины с вытертыми руками и смотрела на него без злости, только с усталостью.
— Галь, — сказал он. Голос вышел непривычно тихим. — Я видел платье. В машине — да. Но я видел. И подумал — красивая.
Она не ответила сразу.
— Почему не сказал?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Привык, наверное. Думал — она знает.
— Не знаю, — сказала Галина просто. — Не знаю, Серёжа. Ты не говоришь — я не знаю.
Холодильник тихо загудел в тишине. Равнодушно и привычно.
Они легли поздно.
Галина уже почти засыпала, когда Сергей повернулся на бок.
— Галь.
— Мм.
— Ты помнишь, где мы познакомились?
Она открыла глаза. Потолок был тёмный, только полоска света из-под двери.
— На Витькиной свадьбе, — сказала она.
— Ты была в зелёном платье. Танцевала с его братом, а я стоял у стены и думал — вот бы она хоть раз посмотрела в мою сторону.
Галина молчала.
— Ты посмотрела, — продолжил он. — Один раз. Случайно, наверное. А я потом полчаса не мог говорить нормально.
— Знаю, — сказала она тихо. — Ты нёс какую-то ерунду про погоду. В июне.
— Про погоду. — Он хмыкнул. — Да.
Помолчали.
— Серёжа, — сказала Галина. — Я не прошу, чтобы ты нёс ерунду про погоду. Я уже не двадцать три года.
— Жаль.
Она повернулась к нему.
— Что жаль?
— Что я тогда про погоду нёс. Надо было сразу сказать — красивая. Вот и всё.
Галина смотрела на него в темноте.
— Надо было, — согласилась она.
— И сейчас надо было. На юбилее. — Он помолчал. — Я скажу. Буду говорить.
— Посмотрим.
— Галь.
— Что?
— Красивая ты была в том синем платье. Правда.
Она ничего не ответила. Только отвернулась к своей стороне.
Но одеяло чуть сдвинулось — она придвинулась ближе. Совсем немного. На ладонь, может.
Сергей не шевелился. Только лежал и смотрел в потолок.
За окном фонарь на углу наконец перестал мигать. Горел ровно — тихо и без колебаний.