— Вот так…
Ольга аккуратно укладывала изумрудное шелковое платье поверх стопки футболок, стараясь, чтобы на деликатной ткани не образовалось ни единой складки. Чемодан на кровати напоминал раскрытую пасть довольного зверя, который уже проглотил её косметичку, две книги, купленные полгода назад специально для этого отпуска, и новые босоножки на шпильке. В спальне пахло дорогими духами и немного — разогретым утюгом. Этот запах был обещанием. Обещанием двух дней без готовки, без звонков с работы и, самое главное, без бесконечных семейных обязательств.
Пятая годовщина. Первый настоящий юбилей их семьи. Ольга забронировала люкс с джакузи и видом на озеро еще два месяца назад, выбив скидку и договорившись о позднем выезде. Она предвкушала, как вечером они спустятся в ресторан, и она наденет это платье, а Павел будет смотреть на неё так, как смотрел пять лет назад, а не сквозь неё, как в последнее время.
Павел вошел в комнату тихо, почти крадучись. Он остановился в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и сунул руки в карманы домашних треников. На его лице застыло выражение, с каким школьник приходит домой с двойкой в дневнике — смесь вины, упрямства и желания провалиться сквозь землю, лишь бы не начинать разговор.
— Паш, ты бритву взял? — Ольга не обернулась, разглаживая несуществующую складочку на шелке. — Я твой несессер на тумбочке оставила. Проверь, чтобы пена не закончилась, а то в отеле цены в мини-баре космические.
Муж молчал. Тишина затягивалась, становясь вязкой и неприятной. Ольга почувствовала легкий укол тревоги, заставивший её выпрямиться и обернуться. Павел смотрел в пол, носком тапка ковыряя ворс ковра.
— Оль, тут такое дело, — начал он, наконец подняв глаза. Взгляд был бегающим, тяжелым. — Мы никуда не едем.
Ольга моргнула, не сразу переварив смысл фразы.
— В смысле? Машина сломалась? Так вызовем такси, до отеля всего сто километров. Паш, не пугай меня, бронь невозвратная, тридцать тысяч на дороге не валяются.
— Да при чем тут деньги, — Павел поморщился, словно у него внезапно заболел зуб. Он прошел в комнату и сел на край кровати, прямо на её идеально сложенные джинсы, мгновенно смяв их. — Отец звонил десять минут назад. У них форс-мажор. Сосед, дядя Витя, завтра дает грузовую «Газель» на полдня. Бесплатно. Отцу нужно тот шкаф трехстворчатый из гаража на дачу перевезти. Ну, помнишь, дубовый такой?
— Шкаф? — переспросила Ольга тихо. — Ты сейчас серьезно?
— Ну а что делать? — Павел развел руками, в его голосе появились нотки раздражения, защитная реакция на её спокойствие. — Грузчиков нет, Витя только машину дает. Отцу тяжелое поднимать нельзя, у него грыжа. Кто таскать будет? Я нужен. Разобрать, спустить, погрузить, там собрать. Ну и мать сказала, раз уж едем, надо картошку копнуть. Ботва сохнет, дожди обещают со вторника. Если сейчас не уберем, сгниет всё к чертям.
Ольга смотрела на мужа и чувствовала, как внутри, в солнечном сплетении, разрастается холодный, тяжелый ком. Это была не просто отмена поездки. Это был диагноз.
— Паша, — сказала она очень медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас годовщина. Мы планировали этот уик-энд с июля. Я взяла отгул. Ты обещал. Какой, к дьяволу, шкаф? Они этот хлам перевозят с места на место уже десять лет. Неужели это не может подождать до следующих выходных? Или они не могут нанять двух студентов за тысячу рублей?
— Не начинай, а? — Павел встал, нависая над ней. — Какие студенты? Они побьют всё, поцарапают. Отец никому не доверяет. И вообще, родители обидятся. Мать уже свинину замариновала, ждет нас к обеду. Они рассчитывают на помощь. Ты хочешь, чтобы я позвонил и сказал: «Извините, мы тут с женой шампанское лакать будем, а вы там сами корячьтесь»? Так, по-твоему, поступают нормальные дети?
Он говорил заученными фразами, чужими словами, которые вкладывала ему в голову мать на протяжении всей жизни. Для него это была истина: его планы — ничто, звонок родителей — закон.
Ольга почувствовала, как по вискам ударила горячая волна. Дело было даже не в отеле. Дело было в том будничном равнодушии, с которым он перечеркнул их праздник ради прихоти отца перетащить старую рухлядь.
— Нормальные дети, Павел, имеют свою жизнь, — отчеканила она, делая шаг к нему. — А мы с тобой не дети, нам по тридцать пять лет! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты сейчас меняешь нашу семью, наш праздник на мешок картошки, которая в магазине стоит тридцать рублей килограмм!
— Не утрируй! — рявкнул он. — Это просто выходные. Съездим в твой отель через неделю, никуда он не денется. А картошку копать надо сейчас. Собирайся давай, хватит сцен. И так уже опаздываем, отец просил к двенадцати быть, пленку еще купить надо.
Он повернулся, чтобы выйти из комнаты, уверенный, что разговор окончен. Уверенный, что она сейчас вздохнет, поплачет тихонько, натянет старые дачные лосины и покорно пойдет в машину. Как делала это всегда.
Но Ольга не двинулась с места. Ярость, копившаяся годами — с каждой отмененной встречей с друзьями, с каждым испорченным отпуском, с каждым «маме надо помочь», — выплеснулась наружу, сметая остатки терпения.
— Мы планировали этот выходной месяц, только для нас двоих! А ты поставил меня перед фактом, что мы едем копать картошку к твоим родителям, потому что они обидятся, если мы не приедем?! Я не крепостная крестьянка твоей семьи! Мне надоело быть прислугой по вызову! Я еду в отель одна! И не жди меня обратно!
Павел медленно повернул голову. Его лицо пошло красными пятнами, глаза сузились.
— Чего? — переспросил он глухо. — Ты совсем сдурела? Одна она поедет. Ты жена мне или кто?
Ольга подошла к чемодану. Резким, рваным движением она выхватила оттуда стопку мужских футболок и плавок, которые сама же заботливо сложила полчаса назад, и швырнула их на пол, прямо под ноги мужу.
— Я жена, Павел. Жена, а не бесплатное приложение к твоей рабочей силе. Это твои вещи. Они здесь лишние.
— Подними, — процедил он сквозь зубы, глядя на разбросанное белье. — Быстро подняла. Иначе мы никуда не поедем вообще. Ни на дачу, ни в отель.
— А мы и так никуда не едем, — Ольга захлопнула крышку чемодана с громким, сухим щелчком. — Ты едешь к своему любимому шкафу. А я вызываю такси.
В комнате повисло напряжение, густое и тяжелое, как перед грозой. Павел смотрел на неё, и в его взгляде читалось не раскаяние, а искреннее, глубокое возмущение тем, что бунт на корабле начался в самый неподходящий момент.
Павел стоял над кучей своих вещей, словно над разрытой могилой. Он переводил взгляд с скомканных футболок на жену, которая с пугающим спокойствием продолжала сортировать содержимое несессера. Его лицо, обычно добродушное и немного мягкое, сейчас заострилось, черты исказила гримаса неподдельного отвращения. Он не верил, что это происходит на самом деле. Ольга всегда ворчала, но всегда ехала. Это был нерушимый закон их бытия: сначала повозмущаться, потом смириться, надеть резиновые сапоги и делать то, что скажет мама.
— Ты сейчас же это поднимешь, — тихо, но с угрозой произнес он, наступая ногой на свои же плавки. — И перестанешь ломать комедию.
— Я не клоун, Паша, чтобы тебя веселить, — Ольга даже не подняла головы. Она методично выкладывала из бокового кармана его зарядку для телефона. — Это твои вещи. Тебе они понадобятся на даче. Хотя зачем там плавки? В грядке загорать?
— Прекрати! — Павел ударил ладонью по крышке шкафа-купе, заставив зеркальную дверь жалобно звякнуть. — Ты ведешь себя как эгоистичная стерва! Отец договорился с соседом. Ты понимаешь, что такое грузовик? Это не такси, его нельзя перенести на завтра. Дядя Витя дает машину только сегодня после обеда. Мы должны быть там!
— А мы должны были быть в джакузи, — парировала Ольга, наконец выпрямившись. — Паш, я помню этот шкаф. Тот самый, полированный гроб, который занимал полкомнаты в вашей двушке? Вы его пять лет назад перевозили в гараж. Я помню тот день, у тебя тогда спину прихватило так, что я тебе уколы три дня ставила. Зачем он им на даче? Там места нет, дом щитовой, полы провалятся под такой тяжестью!
— Это дуб! — выкрикнул Павел, словно это объясняло всё на свете. — Советское качество! Он вечный. Отец хочет инструменты в нём хранить. Не твоё дело, зачем. Родители попросили — мы делаем. Это называется семья. А не то, что ты тут устроила — «я хочу, мне надо».
Ольга горько усмехнулась. Семья. В его понимании семья — это бесконечная, изнуряющая барщина на благо его родителей, где любое желание отдохнуть приравнивается к предательству.
— Этот шкаф — просто дрова, Паша. Он рассохся еще при Брежневе. Твой отец таскает его с места на место, как священную реликвию, просто чтобы занять тебя делом. Чтобы ты не дай бог не почувствовал себя свободным в выходной день. Неужели ты не видишь? Им не шкаф нужен, им нужно твое время. Твоя жизнь.
— Заткнись! — Павел побагровел. — Не смей так говорить об отце. Он жизнь положил, чтобы меня вырастить. А ты? Ты только деньги транжирить умеешь. Тридцать тысяч за две ночи! Да у матери пенсия меньше! Тебе не стыдно? Мы могли бы им эти деньги отдать, крышу в бане перекрыть. А ты на массажи свои спускаешь.
Ольга замерла с тюбиком крема в руке. Вот оно. Истинное отношение.
— То есть, моя зарплата, которую я откладывала три месяца, отказывая себе в обедах, это «транжирство»? — тихо спросила она. — А то, что мы каждые выходные возим им продукты сумками, оплачиваем коммуналку за их трешку и ремонтируем их старую «Волгу» — это не считается? Паша, я не прошу у тебя денег. Я прошу два дня тишины.
— Да подавись ты своими деньгами! — Павел пнул кучу белья, и футболка отлетела к двери. — Ты всегда такая была. Чужая. Тебе лишь бы комфорт, лишь бы задницу в тепле держать. А то, что там старики корячатся, тебе плевать. «Дубовый монстр», да? А может, это ты монстр? Бессердечная, холодная баба.
Он подошел к ней вплотную, пытаясь подавить своим гневом, заставить её сжаться, почувствовать вину. Это всегда работало. Ольга всегда сдавалась, когда он начинал говорить про «бедных стариков» и её черствость.
— Собирай вещи, Ольга. По-хорошему прошу. Мать звонила, сказала, что напекла пирогов. С капустой. Она старалась. Для тебя, между прочим. А ты нос воротишь.
— Я ненавижу пироги с капустой, — отчетливо произнесла Ольга, глядя ему прямо в переносицу. — И твоя мать это прекрасно знает. Она печет их каждый раз, потому что их любишь ты. В этом доме всё только для тебя и для них. А я — просто водитель, грузчик и кошелек на ножках.
— Ну и дура, — выдохнул Павел. — Какая же ты дура. Я думал, мы — команда. А ты… Ты просто пассажир. Знаешь что? Если ты сейчас не поедешь, я запомню это. Я тебе это припомню, Оля. Когда тебе помощь понадобится, я посмотрю на тебя.
Он наклонился, схватил с пола свои джинсы и начал яростно натягивать их, едва не падая. Его движения были рваными, нервными. Он спешил. Он боялся опоздать к назначенному времени больше, чем потерять жену.
— Я не поеду таскать этот гроб, Паша. Ни сегодня, ни завтра. И картошку я копать не буду. У меня маникюр, — она выставила вперед руку с идеальным покрытием. — И мне плевать, что подумает дядя Витя, твоя мама или весь дачный кооператив. Я устала быть удобной.
Павел застегнул ремень, тяжело дыша. Он выглядел как человек, загнанный в угол, который вот-вот бросится в атаку.
— Маникюр у нее, — сплюнул он. — Люди работают, а она ногти красит. Паразитка. Ладно. Я сейчас позвоню матери. Скажу, что у моей жены приступ королевы. Пусть знают, кого я пригрел.
Он выхватил телефон и демонстративно нажал на вызов, не сводя с Ольги злого, торжествующего взгляда. Он был уверен, что страх перед общественным порицанием, перед тем, что о ней подумает «мама», сломает Ольгу. Но он ошибся. Ольга просто застегнула молнию на своем чемодане и поставила его на колесики.
Павел держал телефон перед собой, как щит, словно этот черный прямоугольник пластика мог защитить его от холодного презрения жены. Его палец завис над экраном, но он не успел даже нажать кнопку вызова — аппарат ожил сам. На дисплее высветилось «Мама», и тишину спальни разорвала пронзительная, требовательная трель.
Павел дернулся, едва не выронив смартфон, и рефлекторно провел пальцем по экрану, принимая вызов. Он даже не успел поднести трубку к уху, как голос его матери заполнил комнату. Динамик был выставлен на максимум, и каждое слово, произнесенное на том конце провода, ударяло по барабанным перепонкам с четкостью судебного приговора.
— Паша! Ну вы где там копаетесь? — голос свекрови звучал не вопросительно, а утвердительно-раздраженно. В нем слышался лязг металла и скрип несмазанных петель. — Дядя Витя уже подъехал, стоит у ворот, курит. А вас нет! Мы договаривались на двенадцать, а уже без пятнадцати! Ты что, хочешь, чтобы человек ждал? У него время — деньги!
Павел сжался. Вся его напускная бравада, с которой он только что отчитывал жену, испарилась мгновенно. Перед матерью он снова превратился в семилетнего мальчика, разбившего коленку и боящегося, что его отругают за порванные штаны.
— Да, мам, мы... мы уже выходим, — пробормотал он, виновато горбясь и бросая испуганный взгляд на Ольгу. — Тут просто... небольшая заминка с вещами.
Ольга стояла неподвижно, сложив руки на груди. Она не перебивала. Она слушала. И с каждым словом, вылетающим из динамика, пропасть между ней и человеком, которого она называла мужем, становилась непреодолимой.
— Какая еще заминка? — голос свекрови взвизгнул, переходя на ультразвук. — Паша, ты меня в гроб загонишь! Я тут с давлением, отец с грыжей, а у вас заминки! Слушай сюда. По дороге заедете на оптовку, купите мешок сахара. Десять килограмм, не меньше, я варенье варить буду. И хлеба возьмите, только не того, резинового, а из пекарни, батон нарезной.
— Хорошо, мам, купим, — покорно кивнул Павел телефону.
— И самое главное, — продолжала мать, не делая пауз на вдох. — Скажи Ольге, пусть шевелится быстрее. Приедете — сразу на кухню. Я там мясо разморозила, но мариновать сил нет. Пусть она займется. И борщ надо доварить, а то мужики после шкафа голодные будут, как волки. Не мне же у плиты стоять, когда у тебя жена молодая здоровая кобыла.
Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Кобыла». Вот так просто. Не невестка, не Ольга, не жена сына. Рабочая сила. Тягловый скот.
Павел покраснел так густо, что уши стали пунцовыми. Он судорожно пытался убавить громкость, тыкая пальцем в боковую кнопку, но руки дрожали, и звук не исчезал.
— Мам, ну зачем ты так... — жалко пролепетал он.
— А как я должна? — перебила мать. — Ты же сам сказал вчера, что она согласна! Сказал: «Оля с радостью поможет, она все равно в выходные дурью мается». Вот пусть и отрабатывает. А то ишь, моду взяли — отдыхать. Мы в свое время не отдыхали, и ничего, людьми выросли. Короче, жду через час. Чтобы как штыки были! И банки пустые захватите с балкона, я огурцы солить буду. Всё, отбой.
В трубке раздались короткие гудки, похожие на удары молотка по крышке гроба. Павел медленно опустил руку с телефоном. В комнате повисла тишина, но она была страшнее любого крика. Это была тишина рухнувшего мира.
Ольга смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Она видела не партнера, с которым прожила пять лет, а трусливого, жалкого лжеца, который продал её комфорт, её самоуважение и их праздник за одобрительный кивок мамочки.
— «Оля с радостью поможет»? — переспросила она шепотом. Голос был сухим, как осенний лист. — «Дурью мается»? Это ты так описал мою работу, мои планы и нашу годовщину?
Павел поднял на неё глаза. В них плескался страх, смешанный с агрессией загнанного зверя. Ему было стыдно, но признать свою вину означало разрушить ту иллюзию контроля, которую он так старательно строил.
— А что я должен был сказать? — огрызнулся он, снова пытаясь нападать. — Что моя жена — ленивая эгоистка, которой плевать на семью? Я пытался сгладить углы! Мать пожилой человек, ей нельзя волноваться. Да, я сказал, что ты поможешь. Потому что нормальная жена помогает! А не устраивает истерики из-за борща.
— Борща? — Ольга горько усмехнулась. — Дело не в борще, Паша. И даже не в шкафе. Дело в том, что ты соврал. Ты соврал ей, что я согласна, чтобы выглядеть хорошим сыном. И ты соврал мне, говоря, что это «форс-мажор», хотя знал об этом еще вчера. Ты всё спланировал. Ты знал, что мы никуда не поедем, но позволил мне собирать чемодан, гладить платье, мечтать... Ты просто ждал момента, чтобы поставить меня перед фактом.
Она подошла к тумбочке и взяла свой телефон. Её движения были четкими, механическими. Внутри что-то перегорело, лопнула какая-то важная пружина, державшая их брак на плаву. Больше не было обиды. Было только брезгливое желание отмыться.
— Ты предал меня, Паша, — сказала она спокойно, глядя, как он нервно теребит край футболки. — Ты продал меня за банку соленых огурцов и мамину похвалу. Ты не муж. Ты сын своей мамы. И ты всегда будешь только сыном.
— Хватит драматизировать! — взвизгнул Павел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ну соврал, ну и что? Это ложь во спасение! Чтобы всем было хорошо!
— Всем? — Ольга вскинула бровь. — Твоей маме хорошо — ей привезут рабыню. Тебе хорошо — ты хороший сын. А мне? Мне хорошо?
— Тебе трудно пару часов на кухне постоять? — он снова перешел на крик, пытаясь заглушить голос совести. — У тебя корона с головы упадет? Там делов-то — мясо замариновать да суп помешать!
— Я не нанималась кухаркой к твоей матери, — отрезала Ольга. — И я не «кобыла». Запомни это. Хотя, тебе уже не обязательно это запоминать.
Она резко развернулась и пошла к выходу из спальни, толкая перед собой чемодан. Колесики глухо застучали по ламинату.
— Стой! — крикнул Павел, бросаясь за ней. — Ты куда собралась? Я не закончил! Ты не можешь просто так уйти! Мать ждет! Дядя Витя ждет! Что я им скажу? Что моя жена сбежала, потому что ей лень картошку копать?
Ольга остановилась в прихожей. Она надевала пальто, не глядя в зеркало. Её руки не дрожали.
— Скажи им правду, Паша, — она обернулась, и её взгляд был таким холодным, что Павел невольно отступил на шаг. — Скажи, что твоя жена уехала праздновать годовщину свадьбы. Той самой свадьбы, на которой твоя мама была в черном и плакала, как на похоронах. Видимо, она что-то знала заранее.
— Ты пожалеешь! — прошипел он, хватая её за рукав. — Ты приползешь обратно, когда деньги кончатся! Кому ты нужна, кроме меня?
Ольга медленно, с брезгливостью отцепила его пальцы от своего пальто.
— Убери руки, — тихо сказала она. — Иначе я закричу так, что весь подъезд сбежится. И тогда твоей маме придется объяснять соседям, почему её идеальный сын распускает руки.
Павел отдернул руку, словно обжегся. Он стоял посреди коридора, жалкий, растрепанный, раздавленный собственной ложью и маминым авторитетом. А телефон в его кармане снова начал вибрировать. Мама звонила узнать, выехали ли они за сахаром.
Павел стоял, широко расставив ноги и перекрывая собой выход из квартиры, словно вратарь, готовый принять решающий пенальти. Его грудь тяжело вздымалась, футболка с нелепым принтом натянулась на животе, а в кармане продолжал настойчиво, как больной зуб, вибрировать телефон. Он не отвечал. Сейчас перед ним стояла проблема поважнее мешка сахара и маринованного мяса. Перед ним рушился его привычный, удобный мир, где жена всегда ворчит, но делает, а мама всегда довольна его послушанием.
— Отойди от двери, — тихо сказала Ольга. Она уже обулась, поправила пальто и взяла ручку чемодана. В её голосе не было ни истерики, ни слез. Только ледяная, абсолютная усталость, от которой у Павла по спине побежали мурашки.
— Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим как взрослые люди, — выпалил он, растопырив руки и упираясь ладонями в косяки. — Ты ведешь себя как капризная девчонка! Подумаешь, планы поменялись! Жизнь — это не только твои «хочу». Это обязательства! Ты выходила замуж за меня, а значит, и за мою семью.
— Я выходила замуж за мужчину, Паша, — Ольга посмотрела ему прямо в глаза, и этот взгляд был тяжелее пощечины. — За партнера. А оказалась замужем за маленьким мальчиком, который боится, что мама поставит его в угол. Ты даже сейчас не можешь выключить телефон, потому что боишься пропустить её приказ.
— Не смей! — его лицо перекосило. — Не смей переводить стрелки! Ты просто ищешь повод, да? Нашла причину свалить? Шкаф ей помешал! Да этот шкаф стоит дороже, чем все твои шмотки в этом чемодане! Это память! А ты... ты пустая. Ты только потреблять умеешь.
Ольга усмехнулась. Эта улыбка была страшной — в ней не было ни капли тепла, только горькое осознание.
— Память? Это кусок дсп и шпона, Паша. И ты готов ради этого куска дсп унижать меня, заставлять готовить на ораву мужиков в мой законный выходной и слушать, как твоя мать называет меня «кобылой». Знаешь, в чем разница между нами? Я уважаю себя. А ты — нет. Ты готов быть кем угодно: грузчиком, водителем, мальчиком на побегушках, лишь бы тебя похвалили. Но мужем ты быть перестал.
— Да кому ты нужна с таким гонором? — Павел перешел в наступление, пытаясь ударить побольнее, нащупать уязвимое место. — Думаешь, в отеле тебя ждут? Приедешь туда одна, как дура, все будут пальцем тыкать: «Смотрите, брошенка приехала». Тридцать лет, детей нет, мужа не ценит. Ты вернешься, Оля. Через два дня приползешь, когда деньги закончатся и одиночество прижмет.
— Может и вернусь, — спокойно ответила она. — За вещами. Чтобы забрать остальное. А сейчас — отойди. Такси ждет. Платное ожидание уже идет, а я не люблю тратить деньги впустую. В отличие от тебя, который тратит нашу жизнь на чужие прихоти.
Она сделала шаг вперед, всем своим видом показывая, что пройдет сквозь него, если понадобится. В её глазах была такая решимость, такая стальная твердость, что Павел дрогнул. Он привык видеть её мягкой, уступчивой, домашней. Эта новая, холодная женщина пугала его до дрожи. Он инстинктивно сделал шаг в сторону, освобождая проход.
Ольга открыла дверь. В квартиру ворвался запах подъезда — сырости и чужой жареной рыбы.
— Оля, — крикнул он ей в спину, когда она уже переступила порог. Голос его сорвался на визг. — Если ты сейчас уйдешь, я... я поеду к родителям один! И я скажу им всё! Я скажу, какая ты тварь! Они тебя на порог больше не пустят! Ты станешь врагом номер один для всей семьи!
Ольга остановилась на секунду, не оборачиваясь.
— Они меня и так никогда не любили, Паша. Просто теперь я перестала пытаться купить их любовь своим унижением. Хорошо тебе покопать. И не забудь хлеб. Нарезной.
Дверь закрылась. Не хлопнула, не сотрясла стены. Она просто щелкнула замком, сухо и финально, как выстрел с глушителем.
Павел остался стоять в коридоре. Тишина в квартире мгновенно стала ватной, оглушающей. Он смотрел на закрытую дверь, на свои руки, которые мелко тряслись, на разбросанные по полу в спальне вещи, которые так и не убрал. Он чувствовал себя странно — опустошенным и одновременно наполненным какой-то жгучей, ядовитой обидой. Она ушла. Она действительно уехала в этот чертов отель, оставив его одного разгребать последствия.
Телефон в кармане снова зажужжал. Павел дернулся, достал аппарат. На экране светилось «Мама». Он смотрел на этот вызов, и перед глазами вставала картина ближайших суток: тяжелый, пыльный шкаф, который едва пролезет в двери дачного домика; грязная картошка, въедающаяся землей под ногти; недовольное лицо отца, которому опять не так подали инструмент; и бесконечные, въедливые вопросы матери: «Где Оля? Почему не приехала? Совсем от рук отбилась?».
Ему придется врать. Придумывать болезнь, срочный вызов на работу, мигрень — что угодно, лишь бы не признаться, что жена предпочла одиночество в отеле обществу его «святой» семьи. И даже если он соврет, мать всё поймет. Она посмотрит своим рентгеновским взглядом и скажет что-то вроде: «Я же говорила, сынок, не пара она тебе».
Павел медленно сполз по стене на пол, сжимая телефон в руке. Вызов прекратился, но через секунду начался снова. Настойчиво. Требовательно. Беспощадно.
Он был один в пустой квартире. Вокруг были разбросаны его вещи, которые жена выкинула из чемодана, словно мусор. Он выиграл бой за шкаф. Он отстоял право быть хорошим сыном. Но почему-то сейчас, сидя на полу в прихожей, он чувствовал себя не победителем, а человеком, который собственными руками заколотил гвозди в крышку своего брака.
Павел нажал кнопку приема и поднес телефон к уху.
— Алло, мам, — сказал он хриплым, чужим голосом. — Да. Выезжаю. Нет, Оля не поедет. Она... она заболела. Да, заразно. Я один буду. Хлеб куплю.
Он отключил вызов и с силой швырнул телефон в стену. Пластиковый корпус хрустнул, по экрану побежала паутина трещин, но аппарат не разбился окончательно. Он лежал на полу, продолжая светиться в полумраке коридора, как немигающий глаз, наблюдающий за тем, как Павел медленно поднимается, чтобы ехать копать картошку…