Свекровь поставила передо мной тарелку с бараниной и сказала тихо:
— Танюш, ты не обижайся. Он сегодня взвинченный.
Я кивнула. В руке у меня был половник, я разливала солянку. Юбилей, шестидесятилетие Валентины Сергеевны, двенадцать гостей. Я с шести утра на ногах.
На кухне пахло лавровым листом и «Красной Москвой» — свекровь других духов не признавала.
— Мам, — крикнул из комнаты Игорь, — а где синяя супница? Лена всегда в синей подавала, красиво так получалось.
Половник замер у меня в руке.
Свекровь отвернулась к плите. Сделала вид, что мешает что-то в пустой кастрюле.
— Синюю я разбила в позапрошлом году, — сказала я ровно. — Я тебе говорила.
— Жалко, — донеслось из комнаты. — Красивая была.
Свекровь смотрела на меня глазами побитой собаки. Ей было неловко за сына. Ей всегда было неловко — но никогда настолько, чтобы ему сказать.
— Ты не реагируй, — шепнула она. — Сегодня мой день. Давай мирно.
Я поставила половник. Вытерла руки о фартук.
У свекрови был день. У Игоря всегда был день. У детей всегда был день. У меня дней не было лет десять. Я как-то не считала.
— Конечно, Валентина Сергеевна. Мирно.
За столом сидели двенадцать человек. Свёкор Михаил Петрович, двоюродный брат Игоря Сашка, какие-то тётки с папиной стороны, наши Маша и Кирилл.
— А вот Лена баранину не в духовке делала, — Игорь рассуждал с видом человека, которого слушают. — Она в казане томила. Часов пять. Вкус был — обалдеть.
Сашка хохотнул:
— Игорёш, ну ты заколебал уже со своей Леной. Десять лет прошло.
— Девять, — поправил Игорь. — В апреле было девять.
Он точно помнил месяц.
В телефоне у него до сих пор лежал её номер. Я однажды видела — «Ленка-пчёлка», смайлик с пчёлкой. Я ничего не сказала тогда. Я и сейчас ничего не говорила.
Маше было четырнадцать. Она ковыряла салат и смотрела на меня. Так она смотрела с лет десяти — каждый раз, когда отец вспоминал про Лену.
Кирилл, ему двенадцать, смотрел в тарелку. Он давно научился не слышать.
— Тань, передай хлеб, — попросил Михаил Петрович.
Я передала. Он посмотрел на меня внимательно. Он всегда смотрел внимательно, без слов. Он знал.
Все знали. Только я делала вид, что это нормальная семья, нормальный ужин, нормальный муж.
— Кстати, — Игорь поставил рюмку. — У меня сюрприз.
Валентина Сергеевна напряглась. Раньше меня. Мать чувствует сына, как кошка чувствует землетрясение.
— Игорь, — начала она.
— Ма, ты обрадуешься. Я Ленку пригласил.
Стало так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. Я давно просила его починить. Игорь всё обещал.
— Куда пригласил? — спросила я.
— Сюда. На ужин. Она через двадцать минут будет, такси заказала.
Я положила вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой, зубьями вниз. Как мама учила.
— Игорь, ты с ума сошёл, — сказала Валентина Сергеевна.
— Ма, ну чего ты. Лена же десять лет с нами прожила. Она почти член семьи. Тебе помогала, когда ты с давлением лежала. Помнишь?
— Десять лет назад, — тихо сказала я.
— Что, Тань?
— Я говорю — десять лет назад. Сейчас другая семья.
— Ну так а я о чём, — Игорь обрадовался. — По-дружески посидим. Танюш, ты ж взрослая женщина, ты ж понимаешь.
Я понимала. Очень хорошо понимала.
Я вышла на балкон. Стрельнула у Сашки сигарету — первую за восемь лет.
Сашка молча протянул пачку. Ничего не спросил.
И тут я вспомнила.
Январь две тысячи двадцатого. Маше шесть, она в саду. Я только-только из роддома с Кириллом. Шов после кесарева ноет. Молоко не приходит. Ребёнок кричит сутками.
Игорь приехал с работы. Увидел, как я на кухне в халате трясу бутылочку. И сказал:
— Лена бы кормила сама. У неё с гормонами было всё в порядке.
Я тогда стояла с этой бутылочкой и думала только об одном — не уронить. Если уроню, Кирилл проснётся. Опять будет два часа орать.
— Игорь, — сказала я. — У нас сын родился пять дней назад.
— Ну а я о чём. Лена бы справилась.
— У Лены не было детей.
— Ну так и что. Я говорю — характер другой. Она спокойнее.
Он пошёл в комнату. Включил телевизор. Кирилл проснулся.
Я кормила его смесью и плакала тихо, чтоб не разбудить Машу.
Свекровь приехала на следующий день. Увидела моё лицо и спросила:
— Что Игорь натворил?
Я сказала — ничего. Соврала. Я тогда первый раз соврала свекрови. Потому что поняла: если расскажу — она пойдёт и устроит ему. А он потом устроит мне. А мне с двумя детьми на руках устраивать ничего нельзя.
Я тогда решила — потерплю. Дети маленькие, ипотека, я в декрете. Потерплю.
Так и терпела. Пять лет. Десять.
Кирилку в школу собрала. Машку в музыкалку. Ремонт в кухне. Новую ипотеку — под шесть и семь, повезло, до подорожания успели.
И всё это под аккомпанемент: «Лена бы», «Лена умела», «у Лены вкус был».
Лену я в глаза не видела ни разу. Только на старых фотографиях в альбоме свекрови — худенькая, короткая стрижка, свитер крупной вязки. Ничего особенного. Обычная женщина.
— Тань, иди за стол, — позвала свекровь с порога балкона. — Она пришла.
Я затушила сигарету. Зашла в комнату.
В прихожей стояла Лена. Сорок четыре года, чёрное платье, тонкая. Не худая — тонкая, есть разница.
В руках — букет хризантем для свекрови и торт в коробке.
— Здравствуйте, — сказала она и протянула мне руку. — Татьяна, да? Очень приятно.
У неё было хорошее лицо. Спокойное. Не злое, не торжествующее. Просто лицо взрослой уставшей женщины, которую попросили прийти на чужой юбилей.
— Здравствуйте, Лена. Проходите.
Игорь сиял. Усадил её рядом с собой. Налил вина.
Свекровь сидела с лицом, на котором было написано: убью сына, как только все разойдутся. Свёкор молча накладывал картошку.
Маша смотрела на меня. Кирилл смотрел в тарелку.
— Ну что, — Игорь поднял рюмку. — За маму! Шестьдесят лет!
Все выпили. Лена пригубила, поставила. Она держалась так, будто пришла на собеседование. Вежливо, тихо, ничего лишнего.
— Лен, — Игорь повернулся к ней, — а помнишь, ты маме на пятидесятилетие сервиз подарила? Кобальтовый.
— Помню, — улыбнулась она вежливо.
— До сих пор стоит. Мам, доставай! Сегодня как раз повод.
— Игорь, — подала голос Валентина Сергеевна. — Давай не будем доставать.
— Чего ты, ма. Красивый же.
Он встал. Пошёл к серванту. Достал из верхнего ящика синюю чашку. Поставил перед Леной.
— Вот. Из твоего же сервиза тебе чай налью.
Лена посмотрела на чашку. Потом на меня.
И я увидела в её глазах — она поняла. Она всё поняла раньше меня. Может, она вообще пришла, потому что хотела посмотреть на ту, кому досталось то, от чего она сбежала.
— Игорь, — сказала Лена негромко. — Я, наверное, пойду.
— Куда пойдёшь, мы только сели!
— У меня дела с утра.
— Лен, ну ты чего. Тань, скажи ей — пусть остаётся. Тань!
Я смотрела на эту синюю чашку.
Чашка стояла, как памятник. Памятник Лене, которой здесь нет уже десять лет. Но которая здесь сидит каждый ужин. Каждый завтрак. Каждый Новый год.
Я встала. Взяла бокал.
— Можно я скажу.
За столом стало тихо. Сашка перестал жевать. Михаил Петрович аккуратно положил вилку.
— Я хочу сказать тост за Лену, — сказала я.
Игорь заулыбался. Он подумал, что я сейчас сделаю что-то, чем он сможет гордиться. Что я «оказалась взрослой», «не ревнивой», «понимающей».
— Лена, — я повернулась к ней. — Я вас впервые вижу. Но я хочу вас поблагодарить.
Она смотрела на меня внимательно. Без испуга. Я была ей за это благодарна — она не делала из себя жертву.
— Спасибо, что вы вовремя ушли. Десять лет назад. Я не знаю, что у вас было, и знать не хочу. Но вы приняли решение, и оно было правильное. Для вас. И, как выяснилось, для меня тоже — иначе бы я не родила Машу и Кирилла. А это лучшее, что у меня есть.
Маша подняла голову. Она смотрела на меня так, как смотрят, когда впервые видят человека, которого знали всю жизнь.
— И я хочу пожелать вам мудрости, — продолжила я. — Потому что мужчину, который десять лет таскает за собой бывшую жену — в разговорах, в воспоминаниях, в супницах, в чашках, в баранине, — этого мужчину не отпустит ни вас, ни ту, что после вас, ни ту, что после неё. Его невозможно выдержать. Я выдержала пять лет молча. Больше не буду.
Я повернулась к Игорю. Он сидел красный. Рот приоткрытый.
— Игорь, спасибо тебе за двух прекрасных детей. Валентина Сергеевна, с юбилеем. Вы хорошая женщина, и мне жаль, что так получилось. Михаил Петрович, спасибо.
Я выпила вино. До дна. Села. Взяла салат. Доела.
Никто не сказал ни слова.
Лена встала первой. Тихо, без сцен. Поблагодарила свекровь за приём и ушла. Букет хризантем остался на тумбочке в прихожей.
Игорь догнал меня на кухне. Схватил за локоть:
— Ты что себе позволяешь.
— Доедаю салат, Игорь. Отпусти руку.
— Я тебя…
— Что — меня. Сравнишь ещё раз с Леной? Так Лена ушла. Десять лет назад ушла. И знаешь почему? Потому что ты невыносимый. Я просто медленнее соображаю.
Он отпустил руку. Растерялся. Я никогда раньше так с ним не говорила. Я говорила «ну хватит», «Игорь, не начинай», «дети услышат». Я не говорила — невыносимый.
Я домыла посуду. Уложила детей у свекрови — было поздно, такси не вызывали. Спала на диване в гостиной. Игорю постелили в комнате с матерью.
Утром я собрала детей. Вызвала такси. Поехала к маме.
Маме семьдесят два. Она живёт в двушке на Преображенке, одна. Папы нет уже шесть лет. Места хватит.
— Танька, — сказала мама, открыв дверь. — Ты чего такая.
— Мам, мы поживём у тебя.
— Долго?
— Пока не пойму.
Она кивнула. Поставила чайник. Ничего не спросила. У моей мамы есть это качество — не лезть, пока не позовут.
Через неделю позвонила соседка по нашему с Игорем подъезду — Нинель Аркадьевна. Ей семьдесят восемь, она знает всё про всех в подъезде. У неё это вместо телевизора.
— Татьяна, — сказала она в трубку. — Я слышала, у вас разлад.
— Откуда вы слышали?
— От Валентины Сергеевны. Я её на остановке встретила. Она расстроена.
— Я тоже расстроена.
— Танечка, я по-человечески скажу. Игорь — мужик нормальный. Не пьёт, не бьёт, зарабатывает. С ним, конечно, тяжело, у него характер. Но детям отец нужен. Вы подумайте.
— Я думаю, Нинель Аркадьевна.
— И вот эти все нынешние моды — чуть что, развод. Мы вон с моим Толей сорок лет прожили. Он мне и кровь попортил, и не то ещё. А всё равно — семья. Вы молодая, Татьяна. Сейчас в обиде, а потом локти кусать будете.
— Мне сорок три, Нинель Аркадьевна. Я не очень молодая.
— Ну тем более. Кто вас потом возьмёт с двумя детьми. Подумайте головой.
Я поблагодарила. Положила трубку. Посидела.
Кто меня возьмёт с двумя детьми — я не знала. И знать не очень хотела.
Я как-то перестала жить в логике «кто меня возьмёт». Это было новое чувство. Я к нему привыкала.
Игорь звонил каждый день. Сначала орал. Потом просил. Потом прислал длинное сообщение — что подумал, что был неправ, что Лена для него никто, что он любит только меня. Что без меня дом пустой.
Я читала. Не отвечала.
Маша заходила в кухню, видела моё лицо и говорила:
— Мам, не возвращайся. Пожалуйста.
— Маш, тебе четырнадцать. Не лезь.
— Я не лезу. Я говорю.
Кирилл молчал. Он вообще стал меньше говорить с тех пор, как мы переехали к бабушке. Я отвела его к психологу — две тысячи восемьсот за приём. Раньше я таких трат не позволяла. Теперь позволяла.
Психолог сказала — мальчик в порядке, просто перестраивается.
Перестраивайся, сказала я ему дома. Я тоже перестраиваюсь.
Через месяц я пошла к юристу.
Развод. Раздел квартиры. Она в ипотеке, остаток два миллиона восемьсот. Платим пополам. Оформлена на двоих.
Юрист сказала — половину получите. Алименты на двоих будут треть его дохода. Игорь работает в логистике, получает около ста двадцати тысяч официально. Сорок тысяч в месяц на детей. Не царские палаты, но жить можно.
Я подала. Игорь подписал не сразу — месяца два упирался, потом подписал.
Он понял, что я не вернусь. Он, кажется, впервые в жизни понял, что человек может уйти и не вернуться.
Лена ушла, но он же её не отпустил — она у него в голове осталась. А я ушла и из головы тоже.
Свекровь приехала ко мне на Преображенку через полгода. Села на кухне. Налила себе чаю.
— Тань, я тебе одну вещь скажу. Я двадцать пять лет назад от Михаила хотела уйти. По той же причине — он мне про свою Олю каждый день говорил. Олю он до меня любил. Я не ушла. Терпела. Он постарел, забыл про Олю. Теперь вот сидим вдвоём. Хорошо сидим.
Она помолчала.
— Но я тебе скажу — я бы ушла. Если бы ещё раз. Я бы ушла. Ты молодец. Я тебе сына не прощу за это. Он мой сын, но он дурак. В отца пошёл.
Я налила ей ещё чаю. Мы сидели молча.
У свекрови было хорошее лицо в этот момент. Не виноватое. Не извиняющееся. Просто лицо женщины, которая прожила жизнь и кое-что в ней поняла.
— Валентина Сергеевна, а Лена — она замужем сейчас?
— Лена? Замужем. Второй раз. Дочка у неё, восемь лет. Хороший мужик, инженер какой-то.
— Хорошо.
— Хорошо, — согласилась свекровь.
Она ушла. Я убрала чашки.
Синюю кобальтовую чашку Игорь забрал себе при разделе. Я не возражала. Мне она была не нужна.
В прихожей у мамы висел старый календарь. На нём она зачёркивала прожитые дни — привычка с папиной болезни, осталась.
Я взяла ручку. Зачеркнула сегодняшнее. Завтра зачеркну завтрашнее.
Дни идут, как идут. Никто их за меня не зачеркнёт.