Роман Ковалёв родился в городе, который на картах обозначался крошечной точкой с названием Белая Глина. Название обманчивое — глины там не было серая, и город утопал в пыли. Отец Ромы, Андрей Ковалёв, работал на карьере водителем погрузчика. Мать, Татьяна Ковалёва, трудилась в местной ветлечебнице, делала уколы коровам и лошадям.
— Мам, от тебя коровой пахнет, — говорил Роман, когда был маленький.
— А ты думал, — смеялась мать. — Коровам тоже помощь нужна.
У Романа была сестра, Юля, младше на пять лет. Юля родилась с эпилепсией — не той страшной, когда человек бьётся в конвульсиях и прикусывает язык, а такой, замирающей. Неврологи называли это «абсансная форма». Внезапно, посреди фразы или игры, Юля застывала, как статуя: глаза стекленели, дыхание замедлялось, она выпадала из реальности на пятнадцать-двадцать секунд. Потом так же резко возвращалась, часто не понимая, где находится, и могла расплакаться от испуга. Лекарства — депакин хроно, ламиктал — превратились для семьи в такой же привычный ритуал, как чистка зубов. В восемь утра и в восемь вечера Татьяна подавала Юле таблетку, следила, чтобы проглотила, не выплюнула. Если пропустить два-три приёма, частота приступов резко возрастала. Один раз, когда Юле было четыре, мать попала в больницу с аппендицитом, и отец забыл дать лекарство. На третьи сутки у девочки случился затяжной припадок, скорая еле откачала. С тех пор Рома, хоть и был ребёнком, взял на себя контроль: если мать уставшая или забыла, он напоминал. Это вошло в привычку.
Отец работал в две смены, домой возвращался грязный, уставший, но всегда с какой-нибудь мелочью для детей — шоколадкой, наклейкой, журналом «Юный техник», который читал и сам. У Андрея была привычка: перед сном садиться на край кровати Ромы и говорить: «Ну чё, орёл, рассказывай, чё нового в мире?» И Рома рассказывал. Про школу, про друга Ваньку, который умудрился приклеить жвачку к стулу учительницы. Отец слушал, кивал, иногда вставлял: «Ну, дают. Но твоя мама тоже учудила, она вчера ключи в холодильник положила». Это была их маленькая традиция — посмеяться над собой и над жизнью, которая была небогатой, но в любви.
Квартира у Ковалёвых была на втором этаже панельной пятиэтажки — две комнаты, крошечная кухня, совмещённый санузел. Под ними, на втором этаже, жила Лидия Степановна, старушка лет семидесяти пяти. Злая, как сто чертей. Она постоянно жаловалась: то дети топают, то Роман по лестнице бегает, то музыка громко. Соседи её побаивались, но в целом относились терпимо — старая, одна, муж умер, дети в Москве, приезжают раз в год.
Именно из-за этой старушки всё и случилось. Но никто об этом тогда не знал.
Четвёртое марта 2020 года. Роману было одиннадцать, Юле шесть. День как день: серое небо, мокрый снег, который превращал тротуары в кашу. Мама ушла на работу в ветлечебницу, отец заступил в утреннюю смену на карьере. Дети пошли в школу — Роман в пятый класс, Юля — в подготовительную группу.
В полдень мама позвонила:
— Рома, ты домой после школы или к другу?
— Домой, — ответил Роман, жуя бутерброд, который дала с собой мать. — Юлю еще надо встретить в час.
— Вот и хорошо. Я после работы забегу в аптеку, депакин заказала, надо забрать.
Обычный диалог. Ничего не предвещало.
Юлю Рома встретил у крыльца школы в двенадцать сорок. Она выбежала с портфелем, в котором болтались фломастеры, и сказала:
— Ром, а я сегодня стих выучила целиком! Про ёлку!
— Ну давай, расскажешь дома.
Они пошли в сторону дома. До улицы Строителей, где стояла их пятиэтажка, было пять минут ходьбы. На углу купили по пирожку с повидлом в ларьке — отец оставлял им на обед небольшие деньги. Юля ела и щебетала про какую-то девчонку, которая на неё наябедничала.
— А я ей говорю: ябеда-корябеда, — тараторила Юля.
— Не дразнись, — сказал Роман без злобы.
Они вошли в подъезд. На лестнице пахло кошками и капустой, тётя Нина из тридцать второй постоянно варила щи. Поднялись на площадку второго этажа, Роман достал ключ.
— Странно, — сказал мальчик, принюхиваясь. — Газом пахнет. Ты чуешь?
— Не знаю, — Юля сморщила нос. — Чем-то пахнет.
Рома вспомнил, что неделю назад соседка снизу жаловалась: у Лидии Степановны плита старая, шланг пережат, но та ни в какую не вызывала газовщика — «денег нет, пенсия маленькая, и вообще это вас не касается».
— Ладно, пошли, — сказал Роман. — Окна откроем.
Он вставил ключ в замок, повернул, открыл дверь. И потянуло запахом сладковатым, опасным. Роман сразу понял: это не просто «чуть-чуть». Это много. Он замер на пороге, Юля за его спиной.
— Ром, чем воняет? — прошептала она.
— Давай обратно, на улицу, — решил он. — Бегом! Тебя выведу, потом посмотрю, что тут.
Хороший инстинкт. Мальчик испугался за сестру, и это спасло жизнь и ему. Если бы они зашли внутрь и включили свет не было бы ни Ромы, ни Юли. Но они не зашли. Они развернулись, спустились на первый этаж и вышли на улицу.
— Стой тут пока, — сказал Роман, но вернуться в подъезд не успел.
Он только сделал шаг, когда небо над домом раскололось пополам.
Грохот был такой, что Романа бросило на землю. Юля закричала, но он не слышал её крика, только звон в ушах. Он поднял голову. Второй и третий этажи, над их подъездом, выплюнула наружу клубы огня и искореженные куски бетона. Окна вылетели на всей фасадной стене, с балкона третьего этажа свисала чья-то тряпка, и везде, везде был чёрный, едкий дым.
— Лидия Степановна, — кричал какой-то мужик, который в этот момент курил у соседнего подъезда. — Это ж её квартира рванула. Шланг, наверное, лопнул, газ накопился, а она...
— Мои родители! — заорал Роман, вскакивая. Он побежал к подъезду, но его перехватил тот самый мужик.
— Ты куда, сопляк? Там сейчас всё рухнет! Не лезь!
— Там мама и папа! Он должен был быть дома! Он должен был прийти переодеться! Пустите!
Но дверь подъезда была заблокирована обломками. Люди уже звонили в МЧС, кто-то вытаскивал старуху из второго подъезда. Всё смешалось в красный, чёрный и белый — цвет скорой помощи, дыма и снега, который внезапно повалил хлопьями.
Рома держал Юлю за руку. Сначала она плакала навзрыд, а потом у неё случился приступ. Девочка застыла с открытыми глазами, и из носа потекла тонкая струйка крови. Рома обхватил её, прижал к себе и повторял: «Юлька, Юлька, не надо, вернись, я здесь, вернись, пожалуйста».
Она вернулась через минуту. Но внутри её стеклянных глаз было что-то такое, что Роман запомнил на всю жизнь. Не детское, а древнее, как страх перед смертью.
Потом были спасатели, скорая, уколы для Юли. И морг, куда Рому привёз участковый. Там не было гробов, были только два завёрнутых в ткань тела на каталках, и патологоанатом, сухой, как палка, сказал: «Оба погибли от баротравмы и ожогов. Моментально. Не мучились».
Мама вернулась с работы за десять минут до взрыва. Она вошла в квартиру, чтобы забрать забытый кошелёк. А может, чтобы прилечь на пятнадцать минут — Татьяна часто жаловалась на давление. Отец, Андрей, закончил смену в час дня, пришёл домой переодеться, пообедать. Они оба оказались в квартире, когда Лидия Степановна пожелавшая, как потом скажет экспертиза, погреть себе суп на старой плите с перебитым шлангом.
Старушка выжила. Её отбросило в коридор соседней квартиры, она отделалась ожогами второй степени и переломом ключицы. Родители Романа — нет. Фактор случайности. Немного вправо, немного влево — и всё было бы иначе. Но не было.
Рома не плакал в тот день. Он вообще не плакал до самой ночи, когда Юля заснула в больничной палате в детском отделении, а он сидел на стуле рядом, смотрел на её исцарапанные руки и думал: «Остались только мы». И тогда слёзы потекли сами.
Они не знали тогда, что через два месяца их отправят в детский дом № 7 «Рассвет». И что жизнь там окажется такой, что Роману придётся стать взрослым за двоих, за себя и за сестру.
Детский дом «Рассвет» располагался в соседнем районе, в посёлке с красивым названием Берёзовка. Красивое было только название. Само здание — длинная двухэтажная постройка из силикатного кирпича, с облупившейся краской на дверях и вечно мокрым подвалом, из которого тянуло плесенью. Вокруг высокий забор с колючей проволокой, но не потому, что дети опасные, а потому, что никто не хотел, чтобы они сбегали и порочили репутацию учреждения.
Заведовала «Рассветом» Раиса Павловна Дорохова — женщина пятидесяти пяти лет, с квадратной челюстью и синими прожилками на щеках. Она носила строгие костюмы и говорила о детях «наши воспитанники» с таким лицом, будто это были не люди, а проблемная партия консервов. Заместитель по хозяйству — Анатолий Сергеевич Крячко, бывший военный, с большими красными руками и привычкой говорить «я тебя в порошок сотру» без видимой причины. Повара — дядька Коля, жирный, с вечно мокрыми от пота губами, и его помощница Зина, молчаливая баба с цыганской внешностью, которая никогда ни с кем не разговаривала.
Романа и Юлю привезли в середине мая. В опеке на них завели папки с документами и сказали: «Всё будет хорошо, там замечательные условия, хорошее питание, педагоги, медицинский пункт». Рома уже умел читать между строк. Он видел глаза чиновницы — отстранённые, желавшие одного: поскорее закрыть вопрос и перейти к следующему.
Юля за этот месяц после гибели родителей посерела. Она перестала улыбаться, ела с трудом, приступы участились до двух раз в неделю. Врач в больнице перед выпиской сказал: «Препараты принимать строго по графику, двойная доза ламиктала утром и вечером, депакин в девять утра». Роман записал всё на листок и положил во внутренний карман куртки.
Первый месяц в «Рассвете» показался почти терпимым. Кормили сносно — суп с курицей, каша, иногда давали котлету. Юлю поселили в спальню к девочкам помладше, Романа к мальчишкам от десяти до тринадцати. Воспитательница, тётя Люда, худая, нервная, постоянно курящая в форточку, относилась к детям по-деловому, но без жестокости.
— Ты, Ковалёв, смотри за сестрой, — сказала она Роману в первый же день. — У нас тут медсестра есть, она лекарства выдаёт. Но ты контролируй, потому что она иногда в запое.
— В каком запое? — не понял Роман.
— В том самом. Пейзане, мать их. Не парься, главное вовремя напомни.
Роман запомнил.
Медсестра оказалась женщиной лет сорока с синими кругами под глазами и вечно дрожащими руками. Медпункт в «Рассвете» был крошечной комнатой на первом этаже. Галина приходила на работу когда хотела. Если у неё была «чёрная полоса», как она сама это называла, она могла не выйти трое суток, и тогда всё лечение ложилось на плечи воспитателей, а воспитателям было глубоко плевать.
В июне случилось первое серьёзное происшествие. Юля пропустила депакин два дня подряд. На третью ночь у девочки случился генерализованный припадок с потерей сознания и судорогами. Рома услышал крик из коридора, прибежал, увидел сестру на полу, бьющуюся в конвульсиях, с пеной у рта. Он схватил её, положил на бок, и заорал на весь этаж: «Вызывайте скорую! Скорую!»
Приехали врачи, укололи реланиум, увезли в реанимацию. Раиса Павловна Дорохова лично пришла к Роману в палату, он сидел рядом с сестрой в больнице, и заявила:
— Ковалёв, это твоя вина. Сестра твоя истеричка. Все дети получают лекарства по расписанию, в журнале всё записано.
— А медсестра я была трезвая, когда записывала? — спросил Рома.
Раиса Павловна побагровела, как варёная свёкла.
— Ты с кем разговариваешь, щенок?! Да я тебя в психоневрологический интернат отправлю, там быстро научат разговаривать!
— Отправляйте, — сказал Роман, глядя ей прямо в глаза. — Только врач потом напишет, что вы отправили ребёнка без показаний. А я уже написал жалобу в опеку.
Он врал. Никакой жалобы он не писал. Но Раиса Павловна задумалась. Скандала ей не хотелось. Она скривилась, ушла, и больше предъявлять Роману ничего не стала — просто начала мстить по-мелкому: его перевели в самую плохую комнату, давали самую чёрствую порцию хлеба, на линейках публично делали замечания.
Юлю выписали через неделю. Вернули в «Рассвет». И с этого момента началось то, что Роман называл про себя «осадой».
К сентябрю Роман уже знал всё, что происходило в детском доме. Ему помогали старшие ребята — те, кто жил здесь давно и научился выживать.
— Смотри, — объяснял ему пятнадцатилетний Саша Баранников, парень с кривым носом и хитрыми глазами. — Трошкина и Крячко главные воры. Продукты идут мимо. По документам всё красиво. На самом деле половину сразу отвозят к Крячко, он свой магазин держит. А в столовую дают то, что дешевле — кашу на воде, чай без сахара, котлеты из моркови. Мясо, масло, сыр забирают.
— А лекарства? — спросил Роман.
— С лекарствами ещё проще. — Саша сплюнул на пол. — По нормативам нам положены витамины, железо и всё такое. Но медсестра получает на складе настоящие препараты, а детям выдаёт пустышки — глюкозу, аскорбинку. Настоящие продаёт через знакомых в аптеку. Так что если твоя сестра начнёт дёргаться, беги в горбольницу, тут бесполезно.
Рома слушал и запоминал. Он завёл тетрадку в клеточку и начал записывать даты. Двадцатое сентября: Юля не получила ламиктал. Пятое октября: повар дядя Коля вынес сумку с продуктами через чёрный ход. Десятое октября: Крячко на новой «Ниве» подъехал к складу и загрузил коробки с надписью «Творог 9%». Четырнадцатое октября: в столовой дали творог, но на вкус он был как крахмал.
Он пытался жаловаться намёками. Воспитательницам. Психологу. Даже приезжей комиссии из отдела образования, которая раз в квартал проверяла бумажки.
Комиссии было плевать. Они сидели в кабинете у Дороховой, пили чай с тортом, перебирали бумаги и уезжали. Рома однажды попытался прорваться к председателю комиссии, тётке в очках и с папкой, но его перехватил Крячко.
— Ты куда, щенок? — Крячко схватил Рому за шиворот, приподнял. — Ещё раз подойдёшь к проверяющим — вылетаете в психушку, где твою сестру научат не скулить.
— Отпустите, — сказал Рома спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Это насилие над ребёнком. Статья сто шестнадцатая Уголовного кодекса.
Крячко опешил. Он не ожидал, что пацан знает статьи. Отпустил, но предупредил: «Придушу, мразь, и никто не узнает».
Роман поверил, что может задушить. Но страха не было. Была только одна мысль: «Юля. Ради неё».
А Юля между тем становилась хуже. Приступы участились до нескольких раз в неделю. Она начала заикаться, чего раньше не было. Пальцы у неё постоянно дрожали. Однажды вечером она подошла к брату в спальне и спросила:
— Ром, а когда мы умрём?
— Мы не умрём, — сказал он. — Я тебе не дам.
— А маме с папой зачем дал? — сказала Юля и ушла, не обернувшись.
В ту ночь Рома не спал. Он лежал на скрипучей койке и думал. Думал, что если он сейчас ничего не сделает, то Юля либо умрёт в очередном припадке, либо превратится в овощ. А он сам озвереет или сломается. Третьего не дано.
И тогда он решился.
Решение пришло не внезапно — оно вызревало, как гнойник, долго и болезненно. Роман понимал, что жалобы в опеку бесполезны: опека была та же, что его сюда определила. В прокуратуру писать боялся. Не верил, что письмо дойдёт. Но у него был другой план.
В ноябре он узнал, что в областном центре, в ста пятидесяти километрах от Берёзовки, работает «горячая линия» по защите прав детей при министерстве образования. Буквально: есть телефон, и есть приёмные часы, когда любой ребёнок может прийти и рассказать о проблемах. Адрес он нашёл в журнале, который привозили в библиотеку детдома, там была статья о правах воспитанников интернатов.
— Саша, сколько времени ехать до областного центра? — спросил он у Баранникова.
— Часа три электричкой, — ответил тот, не спрашивая зачем. Парни в «Рассвете» давно привыкли не лезть в чужие дела. — Только билет нужен, п денег нет.
— Найду, — сказал Роман.
Он копил полтора месяца. По чуть-чуть: сдавал пустые бутылки, помогал местному фермеру за воротами детдома чистить снег. К середине декабря у него было четыреста тридцать рублей. На билет туда-обратно хватало с небольшим хвостиком.
Но нужно было выбрать момент.
В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое декабря Роман вылез через окно туалета на первом этаже. Забор он перелез в том месте, где сетка-рабица была порвана ещё с лета. На нём была куртка, шапка, надвинутая на глаза, и тетрадка во внутреннем кармане. Ни документов, ни телефона. Мобильник у него отобрали ещё в первый месяц якобы «на хранение».
Посёлок Берёзовка спал. Пустынная улица, фонари через один, мокрый снег под ногами. Роман шёл быстрым шагом к станции, до которой было около двух километров. Почему его не поймали? Потому что в «Рассвете» вообще не было никакой охраны по ночам. Воспитательница, дежурившая в то время, спала в своей комнате. Так бывало каждую субботу.
На электричку он успел. В пять утра сел в вагон, сел у окна, и три часа смотрел на чёрные поля, редкие деревья и унылые платформы. В голове была пустота. Страх придёт потом.
В областном центре он вышел на вокзале в половине девятого утра, спросил у киоскёрши, как пройти к министерству на Советской, и побрёл пешком — денег на автобус не оставалось.
Здание министерства было высоким, стеклянным, с турникетами и охранниками в форме. Роман подошёл, сказал: «Мне на приём по личному вопросу». Охранник, здоровый дядька с щетиной, сначала хотел прогнать.
— Ты откуда, малой?
— Из детского дома номер семь «Рассвет». У меня жалоба на директора и хищение продуктов и лекарств. Я пришёл на горячую линию. У вас есть положение о приёме несовершеннолетних.
Охранник почесал затылок, позвонил кому-то, потом махнул рукой:
— Проходи. Третий этаж, кабинет триста пятнадцать. Сиди там, не шали.
Кабинет оказался приёмной обычного вида — стол секретарши, кожаные кресла, портрет губернатора на стене. Секретарша, молодая женщина с укладкой, окинула Романа взглядом, презрительно скривилась.
— Ты по какому вопросу?
— По вопросу, который касается жизни и здоровья воспитанников. Я хочу говорить с руководителем отдела по защите прав детей.
— Руководитель занят. Оставь заявление, рассмотрим.
— Нет, — сказал Роман и сел в кресло. — Я приехал за сто пятьдесят километров, ночью, без денег. Моя сестра сейчас в больнице с эпилепсией, потому что у неё украли лекарства. Вы меня примете, или я начинаю кричать на весь этаж, что здесь никому нет дела до детей.
Секретарша побледнела, вышла, вернулась через минуту с мужчиной лет сорока — Илья Андреевич Бурмистров, начальник отдела. Сухощавый, с острым взглядом и быстрыми движениями.
— Заходи, — сказал он, открывая дверь кабинета. — Рассказывай.
Роман зашёл, сел напротив, положил тетрадь на стол.
— Я вам зачитаю, — сказал он. — За восемнадцать дней сентября пропущено четыре приёма депакина у моей сестры. За октябрь семь пропусков. За ноябрь девять, включая три дня подряд. В ноябре у неё случилось шесть абсансных припадков и один генерализованный. Врачи в больнице сказали, что если так пойдёт дальше, то возможен эпилептический статус — это смертельно. Повар дядя Коля выносит продукты. Завхоз Крячко перепродаёт творог и масло. Директор Раиса Павловна Дорохова прикрывает всех и лично забирает деньги с аптечных махинаций. Вот даты, вот фамилии.
Он открыл тетрадь и начал перечислять. Сухо, без эмоций, как свидетель на допросе. Бурмистров слушал, не перебивая. Иногда кивал. Иногда делал пометки в блокноте.
— Почему ты не обратился раньше? — спросил он.
— Потому что меня бы забили. Или перевели в психинтернат, как Крячко обещал. Я обратился сейчас, потому что дальше ждать нельзя. Юля может не выжить.
— А ты сам?
— А что я? — Роман усмехнулся, впервые за этот разговор. — Я толстокожий. А она нет.
Бурмистров посмотрел ему в глаза и после паузы снял трубку телефона.
— Соедините меня с прокуратурой. Срочно. Скажите, что есть заявление по факту хищения в детском доме, с несовершеннолетним заявителем, который находится сейчас у меня в кабинете. И пусть дадут следователя на выезд. Прямо сейчас.
Через час в «Рассвет» выехала совместная группа: сотрудники прокуратуры, полиции, представители министерства и Рома в сопровождении Бурмистрова.
В «Рассвете» начался переполох, когда две машины с мигалками подкатили к воротам. Раиса Павловна выбежала в халате поверх костюма, закричала: «Что за самоуправство?! У меня нет распоряжения!»
— Теперь есть, — сказал прокурор, предъявляя удостоверение. — Вы Дорохова Раиса Павловна? Вы задержаны по подозрению в мошенничестве, совершённом группой лиц, с использованием служебного положения.
Лицо Дороховой пошло пятнами. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука.
В этот момент из чёрного хода выбежал повар дядя Коля с сумкой, набитой продуктами. На него уже налетели оперативники.
— Стоять! На пол! Руки за голову!
— Да вы чего, мужики? Это моё! Я купил! — заорал дядя Коля.
— На чеки посмотрим.
Крячко нашли в подсобке — он перекладывал коробки с маслом из стеллажа с гостевой маркировкой в стеллаж с надписью «Брак». В кармане лежала пачка денег, перетянутая резинкой. Анатолий Сергеевич сначала пытался спорить, потом попытался дать взятку, потом заорал матом и его увели.
— Да вы чё? Я же всё для детей! Это я лично закупал!
— Да заткнись ты, — устало сказал один из оперов. — Твоя «Нива» уже на штрафстоянке, там из неё такие коробки выгружают, что мясной цех отдыхает. Всё, Крячко, приехал.
Медсестру нашли в медпункте — она спала лицом в журнале регистрации, изо рта тянулся специфический запах. Проснувшись, она начала истерить, что её подставили, что она «просто хранила», но следователи быстро её успокоили наручниками.
Юля в это время лежала в областной больнице, где ей уже назначили нормальное лечение. Роман приехал к ней вечером, уставший, но с горящими глазами.
— Юлька, — сказал он, садясь на край кровати. — Всё. Мы выиграли. Там всех забрали.
— Правда? — сестра смотрела на него с недоверием. — А мы оттуда уедем?
— Уедем. Теперь точно.
Судебный процесс длился два месяца. Раиса Павловна Дорохова получила шесть лет колонии общего режима за мошенничество в особо крупном размере и халатность, повлёкшую тяжкий вред здоровью несовершеннолетних. Анатолий Сергеевич Крячко — семь лет, плюс конфискация имущества, потому что у него нашли «заначку» на три миллиона рублей. Повар дядя Коля отделался тремя годами условно (активно сотрудничал со следствием, сдал всех), но навсегда лишился права работать с детьми. Медсестра получила реальный срок — два года, и её лишили медицинской лицензии.
Детский дом «Рассвет» подвергся капитальной реорганизации. Директором назначили молодую женщину, Оксану Викторовну Малкину, которая раньше работала в реабилитационном центре. Она первым делом собрала всех детей в актовом зале и сказала:
— Так, орлы и орлицы. Слушайте сюда. Я знаю, что здесь творилось. Больше этого не будет. Кухню я перетрясла, поваров уволила всех до единого. Лекарства теперь выдаёт фельдшер с высшей категорией, и я лично буду проверять журнал. Если кто-то заметит воровство или побои — приходите ко мне в кабинет, дверь открыта. Вы поняли?
В зале было тихо. Потом кто-то крикнул: «Поняли!» Потом захлопали. Малкина улыбнулась.
А через три недели пришла новость: семья из соседней области, Ермаковы, хочет взять Романа и Юлю. Приёмные родители — Владимир и Наталья, оба педагоги, своих детей нет, но дом большой.
— Хочешь? — спросил Роман Юлю.
— А они добрые? — спросила та, моргая.
— Познакомимся, узнаем.
Познакомились. Ермаковы приехали, привезли с собой фрукты и мягкую игрушку для Юли. Рома смотрел на них настороженно, как зверёк, которого уже раз обманули. Наталья, приёмная мать, сказала:
— Рома, я не буду говорить, что мы вас полюбим с первого взгляда. Мы вас не знаем. Но мы будем делать всё, чтобы вам было хорошо. Я клянусь.
Роман не сдержал улыбку.
— Ладно, — сказал он. — Давайте попробуем.
Они уехали в конце марта.
В новой семье Юля пошла в нормальную школу. Лекарства ей выдавали в строго положенное время, приступы прекратились уже через месяц. К лету она вспомнила, как смеяться по-настоящему.
Рома поступил в седьмой класс, быстро выбился в отличники. По вечерам он сидел на кухне с Натальей, пил чай и рассказывал про отца-дальнобойщика, про мать-ветеринара, про квартиру с видом на пятиэтажку.
— Они погибли, — говорил Роман спокойно. — Я это принял. Но с тех пор я знаю одну вещь: если молчать, то всё становится только хуже. А если говорить, то когда-нибудь кто-нибудь услышит.
— Услышали, — кивала Наталья. — Это главное.
Рома смотрел на Юлю, которая рисовала за столом радугу с двумя человечками под ней и думал, что, может быть, в этой жизни есть не только боль, но и что-то вроде тихой радости. И что она того стоила — каждая бессонная ночь, каждый риск, шаг в темноту, за которой оказался не обрыв, а спасательный круг.
Он был прав.