Лена вытащила из сумки ключи от машины и только тогда заметила — связка стала легче. Три ключа вместо четырёх. Дачный, с жёлтой биркой, которую она сама привязала в апреле, когда перебрала все замки, — пропал.
— Серёж, а где ключ от дачи?
Он не отвлёкся от телефона.
— У Светки.
— В смысле — у Светки?
— Я ей отдал. Она с детьми на лето поедет. Лен, ну ты сама подумай — у неё шестеро, муж на вахте до сентября, в однушке в Балашихе они к августу друг друга поубивают.
Лена положила сумку на тумбочку. Медленно.
— Ты отдал нашу дачу. Не спросив меня.
— Не «нашу», а семейную. Света тоже семья.
— Семейную. На которую я бабушкино наследство потратила. Крышу перекрыть — триста тысяч. Скважину пробурить — двести. Забор — ещё сто пятьдесят. Это мои деньги, Серёжа.
Он наконец поднял глаза.
— Лен, у Светки шестеро, а у тебя кот. Кому дача нужнее — реально?
Она вышла на кухню, налила себе воды и простояла минуты три, глядя в стену. Не от обиды — от изумления. Девять лет брака, из них три последних — как в тумане: обследования, ожидание, ещё обследования, потом тишина. Они с Серёжей никогда не обсуждали это вслух: не получилось — значит, не получилось. Она думала, он принял. А он, оказывается, вёл счёт. У Светки — шестеро. У тебя — кот.
Лена вытерла ладони о полотенце и набрала Свету.
— Свет, привет. Я в курсе, что Серёжа вам дачу предложил. Он молодец, конечно. Только забыл одну деталь — я тоже еду.
Пауза. Несколько секунд.
— Лен, ты что? Нам неудобно. Мы и так тебя стесняем.
— Неудобно — это шесть детей и одна ванная. А я там хозяйка, Свет. Я знаю, где что лежит, как включать насос и чем забит септик. Ты без меня три дня провозишься, пока воду подключишь.
— Серёжа сказал, что он всё покажет.
— Серёжа не знает, где у нас щиток.
Ещё пауза. Потом — голос тише:
— Лен, ты точно не обижаешься? Мне Серёжа сказал, что ты — ну, что тебе лучше не мешать.
— Что я «строгая»?
— Ну да.
— Свет, я бухгалтер. У нас профессиональная деформация — мы строгие к цифрам, а не к людям. Жди в субботу.
В субботу Лена загрузила в машину чемодан, переноску с котом Барсиком и коробку с мороженым — шесть брикетов, по одному на каждого ребёнка и один себе. Серёжа стоял в коридоре и смотрел так, будто она собирается на войну.
— Лен, зачем тебе это? Побудь дома, отдохни. Я думал, тебе спокойнее одной.
— Ты много думал за меня в последнее время, Серёж. Давай я теперь сама, ладно?
Он открыл рот, но Лена уже вышла.
До Каширы — сто двадцать километров по М4, потом тридцать по грунтовке. Она знала эту дорогу на ощупь: здесь яма с апреля, здесь поворот на старую ферму, здесь заправка, где кофе варят в турке — мужик из Армении держит, пятый год. Дача досталась Лене от бабушки — участок, дом-развалюха и яблони, которым было лет по сорок. За три года Лена вложила в этот дом всё наследство: новая крыша, утеплённые стены, скважина, нормальный туалет вместо будки. Серёжа ездил помогать раза четыре — один раз красил забор, три раза жарил шашлыки. Вот и весь его вклад. А теперь — «семейная дача».
Когда Лена свернула на участок, первое, что она увидела, — велосипед в грядке с клубникой. Второе — трёхлетнюю Дашу, которая сидела на крыльце и ела землю. Третье — Свету, которая бежала к Даше с мокрой тряпкой и орала на кого-то невидимого:
— Кирилл, я тебе сказала — следи за сестрой! Кирилл!
Кириллу было двенадцать. Он сидел на заборе и кидал яблоки в таз с водой, как баскетбольные мячи.
Лена выключила мотор. Открыла дверь. Барсик в переноске молчал — даже кот понимал, что здесь теперь другая жизнь.
— Даша, землю не едим, — сказала Лена, подняла девочку и вытерла ей рот рукавом. — Свет, привет. Где остальные трое?
Света уставилась на неё, как на пришельца. Потом на чемодан. Потом на переноску с котом.
— Лен, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Веди, покажешь, что вы тут уже натворили.
Натворили достаточно. За два дня, что Света была одна с детьми, средний сын Глеб, семь лет, засунул палку в насос. Старшая, Аня, четырнадцать, повесила качели на яблоню, и ветка треснула. Близнецы Миша и Маша, пять лет, нашли шланг и устроили потоп в сарае.
Лена молча обошла участок, составила список на обратной стороне чека из «Пятёрочки» и села на крыльцо.
— Свет, у меня к тебе предложение. Я чиню насос, ты — ужин. Я слежу за младшими до обеда, ты — после. По вечерам — вместе. Справимся?
Света посмотрела на неё долго. Глаза красные, футболка в чём-то зелёном — кажется, Даша рисовала фломастером. Потом кивнула.
— Справимся.
Первую неделю они присматривались друг к другу. Лена привыкала к шуму — постоянному, многослойному, иногда невыносимому. Шесть детей — это не «дети», это стихийное бедствие с ногами. Кто-то вечно плачет, кто-то вечно голодный, кто-то вечно лезет туда, куда не надо. Даша, трёхлетка, оказалась самой тихой — просто ходила по участку и собирала жуков в банку. Жуки Лену не пугали. Её пугал Глеб: мальчик обладал талантом находить в любом предмете потенциальное оружие. Палка — меч. Камень — снаряд. Шланг — лассо. К среде Лена научилась перехватывать его маршруты.
— Глеб, стой. Куда несёшь лопату?
— Червяков копать.
— Копать — копай. Но если замахнёшься на Машу, лопату отберу и закопаю. Договорились?
Глеб смотрел на неё снизу вверх, потом улыбнулся — без передних зубов.
— А вы правда бухгалтер?
— Правда.
— А бухгалтеры строгие?
— Только к тем, кто плохо считает. Сколько будет семь плюс восемь?
— Шестнадцать!
— Пятнадцать. Иди копай, математик.
Он убежал. Лена поймала себя на том, что улыбается.
Света готовила на семерых — подвиг логистический. Накормить шестерых детей разного возраста три раза в день, плюс перекусы, плюс «мам, хочу пить», плюс «мам, я это не ем», плюс «мам, Маша уронила свою тарелку, дай мою». Лена, привыкшая варить себе одну чашку кофе и жарить яичницу, в первый день просто стояла в дверях кухни и наблюдала.
На второй — помогала чистить картошку. Ведро. Целое ведро картошки на одну кастрюлю.
— Свет, у тебя Димка когда с вахты?
Света молчала дольше, чем нужно для простого вопроса.
— В сентябре, по плану. Но он и в марте «по плану» должен был приехать, и не приехал. Деньги шлёт, это да. А вживую детей видел в январе последний раз.
— Тяжело одной?
— Лен, знаешь, что самое тяжёлое? Не готовка, не стирка. Самое тяжёлое — когда принимаешь решение, и не с кем проверить, правильное оно или нет. Кирилла на секцию записать или на репетитора? Дашу в садик отдать в два с половиной или подождать? Глебу нужен логопед или перерастёт? И каждый раз одна решаешь, и каждый раз боишься ошибиться.
Лена перестала чистить картошку.
— Это я понимаю.
— Что понимаешь?
— Принимать решения одной. Серёжа — он хороший, Свет. Но он не включается. Я три года ходила по врачам — одна. Документы на дачу оформляла — одна. Крышу нанимала перекрывать — сама бригаду искала, сама договаривалась, сама проверяла. Он в это время «работал». В кавычках — потому что я видела, сколько он в телефоне сидит.
Света отложила нож.
— Лен, можно я тебе кое-что скажу? Только не злись.
— Давай.
— Серёжа маме каждый месяц звонит. И маме он рассказывал, что ты — ну, что ты контролируешь всё. Что «пилишь» его. Что дачу себе забрала и его туда не пускаешь. Мама мне передавала.
Лена сидела с ножом и наполовину очищенной картофелиной. Вот, значит, как. Серёжа не просто не помогал. Серёжа рассказывал матери, что Лена — тиран. Мать передавала Свете. Света пять лет думала, что невестка — контролирующая жена, которая не пускает мужа к родне. А Лена пять лет думала, что золовка её недолюбливает. Обе были неправы — и обе верили тому, кто стоял между ними.
— Свет, — сказала Лена, — ты когда-нибудь задумывалась, почему мы за пять лет ни разу нормально не поговорили?
— Я думала, тебе неинтересно.
— А я думала, тебе. Красивая схема, правда?
Света посмотрела на неё, и что-то в её лице сдвинулось. Не улыбка — скорее, узнавание. Когда понимаешь, что другой человек стоит по другую сторону той же стены.
Через две недели у них сложился ритм. Утром Лена вставала первой — привычка, не героизм — и варила кашу. Овсянка, пшёнка или рис, по очереди. Потом выгоняла Кирилла и Аню на улицу — старшие должны устать к обеду, иначе к вечеру начнётся война. Близнецы играли в песочнице, которую Лена соорудила из старой тракторной шины и двух мешков песка, купленных в стройматериалах за восемьсот рублей. Даша ходила за Барсиком.
Барсик, кстати, из городского ленивого кота превратился в героя дня. Дети его обожали. Он терпел — сидел, когда его гладили шесть рук одновременно, и смотрел на Лену с выражением «ты мне за это ответишь».
— Тётя Лена, а Барсик умеет ловить мышей? — спрашивал Глеб каждое утро.
— Барсик умеет ловить мух. Это сложнее.
— А почему?
— Потому что муха летает, а мышь — нет. Подумай.
Глеб думал. Потом убегал проверять, летают ли мыши.
После обеда Лена занималась домом — подтянула петли на калитке, заменила прокладку в кране, подлатала сетку на веранде. Вечером проверяла у Кирилла летнее задание по математике. Не потому что Света просила, а потому что выяснилось: мальчик в шестом классе путает дроби, а Света в математике не сильнее его.
— Двенадцать пятнадцатых сокращаем на три, получаем?
— Четыре пятых. — Кирилл хмурился. — А зачем это вообще? Дроби, в жизни никто их не считает.
— Считает. Я на работе каждый день считаю. Знаешь, сколько людей неправильно проценты по кредиту рассчитывают? Банк ошибку не поправит — ему выгодно. А ты поправишь, если дроби знаешь.
Кирилл задумался. Потом решил ещё три примера без жалоб.
Серёжа приехал через три недели. Без предупреждения, в пятницу вечером. Вылез из машины с пакетом из «Магнита» и встал перед калиткой.
На участке творилось следующее: Кирилл и Аня играли в бадминтон самодельными ракетками — Лена помогла вырезать из фанеры и натянуть сетку от старого сачка. Близнецы строили замок из земли и камней. Даша сидела на коленях у Лены и слушала, как та читает вслух «Винни-Пуха», медленно, с выражением. Света развешивала бельё и при этом умудрялась смеяться, потому что Лена, не отрываясь от книжки, подавала реплики на два голоса.
— Лен? — сказал Серёжа.
Даша обернулась, увидела незнакомого дядю и уткнулась Лене в плечо.
— Привет, Серёж. Проходи. Ужин через час.
Он прошёл. Сел на крыльцо. Смотрел, как Лена несёт Дашу на кухню, как Глеб бежит следом и кричит «тётя Лена, я ещё задачку хочу», как Света — его сестра, которая, по его словам, «загибается одна» — смеётся, загорелая и спокойная, и ловит мяч, который кинул Миша.
За ужином Серёжа молчал. Лена подкладывала Даше кашу, резала хлеб Глебу, напоминала Кириллу убрать локти со стола. Делала это легко — не суетясь, не раздражаясь. Света разлила компот, села рядом с Леной и сказала:
— Серёж, ты гениальную вещь сделал, что Лену сюда отправил.
— Я не отправлял, — сказал Серёжа. — Она сама приехала.
— Ну и правильно, что приехала. Мы бы без неё тут не выжили. Я серьёзно.
Серёжа посмотрел на Лену. Она не отвернулась. Не улыбнулась. Просто смотрела и ждала. Он первым отвёл глаза.
Вечером, когда дети уснули и Серёжа ушёл спать в машину — в доме места не было, а на веранду он не попросился, — Лена и Света сидели на ступеньках.
— Лен, — Света говорила тихо. — Серёжа мне вчера звонил. Говорил: «Забери у Ленки этот цирк, она тебе не мать, нечего ей моих племянников воспитывать».
Лена молчала.
— Я ему сказала, что впервые за полгода высыпаюсь. Что Кирилл начал читать. Что Даша перестала плакать по ночам. Что ты насос починила, а он за два лета даже крышку от бачка не поменял.
— Что он ответил?
— Бросил трубку.
Лена вытянула ноги. Ступеньки нагрелись за день, доски были тёплые.
— Свет, я тебе сейчас скажу, и ты можешь думать что хочешь. Серёжа не дачу тебе отдал. Он меня оттуда убрал. Чтобы я сидела в квартире и не мешала. А когда я приехала — ему стало неудобно, потому что обнаружилось, что я не «строгая Лена, которая всех контролирует», а человек, который умеет жить рядом с людьми. И это ему как-то не вписывается в ту историю, которую он пять лет рассказывает маме.
Света долго молчала.
— Я тебя боялась, Лен. Честно. Серёжа всегда говорил — не лезь к ней. Она не любит детей, ей это тяжело, не напоминай.
— Не напоминай. — Лена повторила это слово без выражения. — Он сказал «не напоминай».
— Да. Мне так стыдно теперь.
— Тебе не за что стыдиться. Ты верила брату. Я бы тоже верила.
Они замолчали. Где-то за забором, на соседнем участке, лаяла собака. Барсик спал в доме на подушке, и одна из Дашиных сандалий лежала у него под головой — он стащил ещё днём.
— Лен.
— М?
— Спасибо. Я знаю, что ты не ради нас приехала. Ты приехала, потому что это твоя дача. Но получилось — ради нас.
Лена не ответила. Ей нечего было отвечать, потому что Света была права. Она приехала доказать Серёже, что это её дом. А осталась, потому что впервые за долгое время чувствовала себя нужной — и это было до одури страшно, потому что нужность другим людям означает, что тебе будет больно, когда они уедут.
В конце июля Серёжа позвонил.
— Лен, я хочу поговорить. Нормально поговорить. Мама говорит — ты совсем от семьи оторвалась.
— Серёж, я последний месяц живу с твоей сестрой и шестью детьми. Это, по-твоему, «оторвалась от семьи»?
— Ты понимаешь, о чём я.
— Нет, не понимаю. Объясни.
— Я про нас. Мы не разговариваем нормально с весны.
— Мы не разговариваем нормально года три, Серёж. Просто раньше я рядом сидела, и тебе казалось, что мы разговариваем.
Пауза.
— Ты что, уходишь?
— Я пока не знаю. Я знаю, что ты пять лет рассказывал маме и Свете, что я холодная и контролирующая. А мне говорил, что они меня недолюбливают. И я сидела одна в квартире и думала, что со мной что-то не так. Что это я не умею быть частью семьи. А оказалось — умею. Просто ты не давал.
— Лена, я не специально.
— Может быть. Я не знаю, Серёж, специально или нет. Я правда не знаю.
Она повесила трубку. На крыльце стоял Глеб с банкой — он поймал жука-носорога и хотел показать тёте Лене.
— Красивый, — сказала она. — Только отпусти потом, договорились?
— Договорились. Тётя Лена, а вы к нам насовсем?
— Посмотрим, Глеб.
— А если насовсем — я вам буду каждый день жуков приносить.
— Заманчивое предложение.
Он убежал, прижимая банку к груди.
Август. Последняя неделя. Света собирала детей — в сентябре школа, садик, секции. Чемоданы стояли в коридоре, пакеты — на веранде. Кирилл молча снимал свои качели. Аня упаковывала книжки — за лето она прочитала четыре штуки из тех, что нашлись на Лениной полке. Близнецы бегали по участку и прощались с каждым деревом лично. Даша сидела рядом с Барсиком и гладила его так осторожно, будто он стеклянный.
— Лен, — сказала Света в дверях. — Ты сюда вернёшься?
— Это мой дом, Свет.
— Я не про это.
Лена поняла, о чём она.
— Приезжайте на осенние каникулы. Тут красиво в октябре. Яблоки буду собирать, мне одной не управиться.
Света обняла её — быстро, крепко, по-сестрински. Лена обняла в ответ, неловко, потому что не привыкла.
Машина уехала. Пыль с грунтовки осела. Барсик вышел на крыльцо и сел — то ли ждал кого-то, то ли радовался тишине. Лена стояла во дворе, и участок вокруг неё дышал следами чужой жизни: вмятина в песочнице от Дашиной лопатки, бадминтонная ракетка из фанеры, забытая Кириллом, рисунок мелом на бетонной дорожке — кривое солнце и подпись «ТЁТЯ ЛЕНА И БАРСИК».
Лена нагнулась, подняла ракетку и отнесла на веранду. Положила на полку, рядом со своими книгами. Потом вернулась во двор, стащила с крючка шланг и начала поливать грядку с клубникой — ту самую, в которую в первый день въехал велосипед.