Сидишь иногда вечером на кухне. Наливаешь ледяную из графинчика. И думаешь. Думаешь, а как выпивали те, чьими книгами мы зачитывались в юности? Мы привыкли представлять великих писателей небожителями. Кажется, они питаются исключительно святым духом, рифмами и чернилами. Это полная ерунда. Понимаешь, гении тоже любили вкусно посидеть. Любили шумное застолье в кругу преданных друзей. Особенно Михаил Булгаков, который знал толк в правильном, красивом приеме гостей.
От киевского изобилия к картофельным очисткам
Молодость в Киеве, начавшаяся в 1891 году в семье преподавателя духовной академии, пахла засахаренными фруктами. Пахла крепким кофе и дорогими шоколадными конфетами. Будущий писатель с восторгом вспоминал, как они с первой женой шиковали в ресторане «Ротце», а потом могли скромно пообедать хорошим хлебом и «Московской» колбасой. Еда тогда была понятной, вкусной, невероятно доступной.
А потом случился переезд в Москву 1921 года. Голод. Дикий, животный. Оказавшись в чужом городе в начале НЭПа, он выживал буквально чудом. В автобиографичных «Записках на манжетах» есть страшные строки про его меню: «В понедельник я ел картошку с постным маслом. Во вторник ничего не ел, выпил пять стаканов чая». Из-за этого пережитого кошмара любая нормальная трапеза стала для него настоящим священнодействием.
Пролетарская мерзость: почему он ненавидел селедку
Новая эпоха принесла новые суровые продукты, которые писатель категорически не переваривал. Пайковая, ржавая селедка стала для него главным символом бытового уродства. Однажды один идейный партиец ляпнул, что писателя надо бы сослать на Днепрострой и не кормить, чтобы тот поскорее «переродился». Писатель моментально парировал: «Есть еще способ — кормить селедками и не давать пить».
Наравне с селедкой он люто ненавидел обычные семечки. Как бы искренне считал их угрозой самому развитию общества, заявляя, что «семечки это мерзость, которая угрожает утопить нас в своей слюнявой шелухе».
Сорок градусов и коктейль из бальзама
Какой алкоголь предпочитал хозяин квартиры в Нащокинском переулке, которую он сам в шутку называл «Лучший трактир в Москве»? В декабре 1924 года в продажу поступила знаменитая «рыковка» — водка крепостью всего в 30 градусов по цене 1 рубль 75 копеек. Михаил Афанасьевич откровенно морщился от ее слабого качества. Помните легендарные слова профессора Преображенского? «Водка должна быть в 40 градусов, а не в 30. Бог их знает, что они туда плеснули». Автор совершенно не признавал полумер.
В его богатой биографии случалось всякое. Работая земским врачом, он глушил с коллегами разведенный спирт, заедая его шпротами. Этот суровый опыт перекочевал в «Записки юного врача» и потом блестяще отразился в «Мастере и Маргарите». Знаменитый, ушедший в народ возглас кота Бегемота: «Помилуйте, королева, разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!» это же прямой отголосок той самой сельской врачебной практики.
Дома он любил экспериментировать. Драматург Алексей Файко вспоминал, что хозяин часто смешивал водку с рижским бальзамом, причем пропорции были строгими. Истинно медицинскими. А Илью Ильфа, вернувшегося из США, он коварно поил 30-градусной нежинской рябиновкой, в то время как сам пил чистую сорокаградусную водку, посмеиваясь: «Меня ничего не берет».
Искусство оперировать горячими блюдами
Голые, бессмысленные возлияния автор презирал. Под правильный напиток требовались безупречные закуски. В «Собачьем сердце» он вывел идеальную формулу: уважающий себя человек оперирует только горячими блюдами.
Писатель Валентин Катаев вспоминал, что у Булгаковых всегда были фантастические горячие щи. Щи, которые его милая жена Елена Сергеевна наливала гостям по самой полной тарелке. Однажды они с Катаевым выиграли в казино на Триумфальной площади три рубля. Огромная удача! Тут же побежали по вьюжной Тверской к Елисееву. Накупили сардинок, колбасы, свежих батонов и сыра чеддер. Сыр чеддер был его особой страстью, он мастерски вынюхивал его своим «лисьим носом». Взяли, естественно, пару бутылок хорошего заграничного портвейна.
В его романах закуска возведена в ранг высочайшего культа. На страницах то и дело появляются маринованные угри, тонкие ломтики семги, кусок сыру «в слезах» и икра в серебряной кадушке. И Степу Лиходеева хитроумный Воланд возвращает к жизни именно ледяной водкой в запотевшем ювелирном графинчике, обжигающей сосиской в томате и паюсной икрой. Идеальная, физиологически выверенная мужская комбинация.
Порой, просто получив аванс, писатель говорил жене: «Пи пи бу?» — что расшифровывалось как «Пиво пить будешь?». После молчаливого кивка они шли в ближайшую шумную пивную и брали к пенному обычные вареные яйца.