— Игорь, где коробка, которая стояла на моем рабочем столе? — Алина замерла в дверном проеме, даже не сняв пальто. Её взгляд метался по поверхности стола, который теперь сиял неестественной, пугающей пустотой.
Игорь, сидевший на диване с тарелкой жареной картошки, лениво повернул голову в сторону жены. Он тщательно пережевывал кусок мяса, не спеша с ответом, словно давал понять, что её вопрос отвлекает его от гораздо более важного занятия — ужина. На экране телевизора мелькали какие-то спортивные новости, наполняя комнату бубнящим фоном.
— Какая коробка? — наконец спросил он, отправляя в рот очередной кусок. — Та, картонная, драная?
— Она не драная, она рабочая. В ней лежали выкрасы для проекта и образцы винтажного текстиля, которые я искала две недели по барахолкам. Где она?
— А, этот мусор, — Игорь равнодушно отвернулся к экрану. — Мама заходила днем. Сказала, что у нас пылища, дышать нечем. Ну и прибралась немного. Она эту коробку вынесла.
Алина почувствала, как холодный воздух из коридора, который она принесла с собой на одежде, вдруг перестал казаться холодным. Внутри у неё начала подниматься горячая волна, но это была не истерика, а тяжелое, глухое осознание катастрофы. Она медленно прошла в комнату, стуча каблуками по ламинату, и остановилась так, чтобы перекрыть мужу обзор телевизора.
— Что значит «вынесла»? — переспросила она очень тихо. — Вынесла на балкон? В коридор?
— На помойку она её вынесла, Алин, — Игорь раздраженно вздохнул, откладывая вилку. — Что ты мне допрос устраиваешь? Мать пришла, увидела гору резаной бумаги и старых тряпок на столе. Подумала, что это хлам, который ты забыла выкинуть. Она, между прочим, полы помыла во всей квартире и плиту отдраила, пока ты на работе сидела. Спасибо бы сказала, а не начинала вечер с претензий.
Алина посмотрела на свои руки. Пальцы слегка подрагивали, но она сжала их в кулаки, пряча эту дрожь. В той коробке были не просто «тряпки». Там лежали утвержденные заказчиком образцы для реставрации кресла, которые стоили реальных денег, и восстановить эту подборку сейчас было практически невозможно.
— Ты хоть понимаешь, что она выбросила мою работу? — Алина говорила медленно, чеканя каждое слово, пытаясь пробиться сквозь броню его равнодушия. — Я тебе сто раз говорила: мой стол — это моя территория. Нельзя ничего трогать. Почему ты ей не сказал?
— А я откуда знал, что это твоя драгоценная работа? — огрызнулся Игорь, отодвигая тарелку. Аппетит у него явно пропал, и виновата в этом была, конечно же, жена. — Выглядело это как мусор. Мама — человек старой закалки, для неё порядок — это когда чисто и пусто, а у тебя вечно какие-то обрезки, нитки, бумажки. Она хотела как лучше. Пришла, помогла, навела уют. А ты ведешь себя как свинья неблагодарная.
Алина огляделась. Квартира действительно сияла. Но это была не та чистота, которая радует глаз. Это была стерильность операционной. Книги на полках были переставлены по росту, а не по тематике, как любила Алина. Шторы висели иначе, жесткими, неестественными складками. Даже магниты на холодильнике, которые Алина собирала в поездках, были выстроены в строгую линию, словно солдаты на плацу. В воздухе висел тяжелый, удушливый запах хлорки и дешевого лимонного освежителя, который так любила свекровь.
Этот запах перебивал всё: запах ужина, запах дома, даже запах её собственных духов. Он словно метил территорию, заявляя: «Здесь хозяйка не ты».
— Я не просила наводить уют, — жестко сказала Алина, расстегивая пальто и бросая его на кресло. — Я просила не трогать мои вещи. У меня завтра сдача этапа, Игорь. Мне эти образцы нужны утром. Ты понимаешь, что мне теперь придется врать клиенту и переносить сроки из-за того, что твоей маме захотелось поиграть в уборщицу?
— Не смей так говорить про мою мать! — Игорь резко встал с дивана. В его глазах не было ни капли понимания, только злость. — «Поиграть в уборщицу»? Да она спину гнула, пока ты в офисе штаны протирала! В этой квартире, между прочим, её вещи тоже есть. И квартира эта — её. Ты тут вообще-то на птичьих правах, так что имей совесть уважать чужой труд.
— Уважать труд? — Алина усмехнулась, и эта усмешка вышла кривой и злой. — А мой труд уважать не надо? Или то, что я делаю, по умолчанию мусор, потому что не вписывается в ваше с мамой понятие «порядка»? Она не просто убралась, Игорь. Она вышвырнула часть моей жизни на свалку. И ты сидел здесь, жевал картошку и смотрел, как она это делает.
— Я не следил за каждым её шагом! — рявкнул Игорь. — Я работал за ноутом в спальне. Вышла, сказала, что мусор вынесла. Я откуда знал? Хватит делать из мухи слона. Ну, выкинула и выкинула. Скажешь клиенту, что потеряла. Или новые найдешь. Подумаешь, трагедия — тряпки пропали.
Он снова плюхнулся на диван и демонстративно прибавил звук телевизора, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для него проблемы не существовало. Была лишь истеричная жена, которая не ценит заботу старшего поколения.
Алина стояла посреди чужой, идеально чистой комнаты, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно и бесповоротно затвердевает. Она посмотрела на пустой стол, потом на затылок мужа. Ей не хотелось плакать. Ей хотелось действовать. Она молча развернулась и пошла в прихожую, но не для того, чтобы уйти, а чтобы проверить масштаб бедствия. Если пропала коробка со стола, значит, «ревизия» могла коснуться чего угодно.
Алина прошла на кухню, чувствуя, как внутри натягивается невидимая, но очень прочная струна. Игорь уже перебрался за стол и теперь скреб вилкой по сковороде, выуживая последние поджаристые ломтики картошки. Этот звук — металл по тефлону — резанул по ушам Алины хуже, чем звук бормашины. Муж сидел развалившись, в домашней футболке, довольный сытным ужином, и совершенно не замечал, что воздух в кухне наэлектризован до предела. Он чувствовал себя здесь хозяином, барином, которому только что сменили белье и подали еду.
Алина встала напротив, упершись бедрами в холодный край столешницы. Она смотрела, как он жует, как двигаются его челюсти, и вдруг поймала себя на мысли, что этот процесс вызывает у неё отвращение.
— Ты даже не спросил, что именно было в той коробке, — тихо произнесла она. — Тебе плевать. Для тебя всё, что не касается твоего желудка или твоего комфорта — это просто фоновый шум.
Игорь шумно сглотнул, запил еду компотом, который тоже, видимо, сварила заботливая мама, и наконец поднял на жену тяжелый, сытый взгляд.
— Слушай, Алин, давай без драмы, а? — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ну выкинула и выкинула. Мать хотела как лучше. Она пришла, увидела бардак. У неё, между прочим, давление, а она всё равно ползала тут с тряпкой, пыль за тобой вытирала. Ты бы лучше спасибо сказала, что мы живем в чистой квартире и не платим ни копейки дяде с улицы.
— Спасибо? — Алина горько усмехнулась. — За что спасибо? За то, что я прихожу домой и боюсь открыть шкаф, потому что не знаю, что там лежит и лежит ли вообще? Ты понимаешь, что это ненормально? Взрослые люди не должны жить под надзором. Она проверила даже полки с моим бельем, Игорь. Мои трусы теперь лежат по цветам. Это унизительно.
Игорь лишь фыркнул, словно услышал глупую шутку.
— Ой, какие мы нежные. Унизительно ей. А жить бесплатно в центре города тебе не унизительно? — он подался вперед, и в его голосе зазвенели стальные нотки, те самые, которые всегда появлялись, когда речь заходила о собственности его семьи. — Мы экономим по сорок тысяч в месяц. Сорок тысяч, Алина! На эти деньги люди ипотеки годами платят, во всем себе отказывают. А у нас всё готовое. Живи — не хочу. Но тебе всё не так. То мама громко ходит, то не туда чашку поставила, то теперь коробку с твоим мусором тронула.
— Это был не мусор! — голос Алины дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Это моя работа. И даже если бы там лежали фантики от конфет — это мой стол. Мое личное пространство.
— Нет здесь твоего личного пространства, — жестко оборвал её Игорь, и лицо его стало злым и холодным. — Заруби себе это на носу. Это квартира моей матери. Здесь всё её: стены, мебель, посуда. И даже этот стол, за который ты так цепляешься, покупала она десять лет назад. Ты здесь живешь, потому что она разрешила. Потому что она добрая женщина и пустила сына с невесткой пожить, пока мы на ноги не встанем. А ты ведешь себя как квартирантка, которая забыла, кто тут хозяин.
Алина смотрела на него, и ей казалось, что она видит мужа впервые. Не было больше того Игоря, который дарил цветы и шептал обещания. Был только этот сытый, самодовольный мужчина, который упивался своей властью. Властью, которую дала ему не его собственная сила или достижения, а мамина квартира. Он чувствовал себя королем, потому что за его спиной стояла «мамочка» с ключами.
— То есть я здесь никто? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Приживалка? Бесплатное приложение к твоему комфорту?
— Ты моя жена, — Игорь пожал плечами, словно это объясняло всё. — Но правила устанавливает тот, чья недвижимость. Это логично, Алина. Если тебе не нравится, что мама проверяет чистоту своих кастрюль — так мой их лучше. Она сегодня мне показала сковородку — там нагар был вековой. Стыдно, Алин. Женщина в доме, а посуда грязная. Маме пришлось оттирать химией полчаса.
— Она проверяла кастрюли? — Алина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Пока меня не было, она проводила ревизию на кухне?
— Ну естественно, — Игорь говорил об этом так просто, будто речь шла о погоде. — Она хозяйка. Она имеет право знать, в каком состоянии её имущество. Вдруг мы тут тараканов развели? Или плиту загадили? Она, кстати, сказала, что в крупах у тебя моль может завестись, если банки не закрывать. Пересыпала всё в свои контейнеры. Видишь, заботится. А ты только губы дуешь.
Он встал, подошел к раковине и бросил туда грязную вилку. Звон металла о металл прозвучал как финальный гонг.
— Короче, хватит мне мозг выносить, — бросил он через плечо. — Иди лучше посмотри, как она в ванной всё организовала. Полотенца теперь висят ровно, а не валяются комом. Учись, пока есть у кого. А про коробку свою забудь. Если это было так важно, надо было в сейфе хранить, а не разбрасывать где попало. Сама виновата. Развела свинарник, а теперь крайних ищешь.
Игорь вышел из кухни, задев плечом Алину, словно она была пустым местом, мебелью, которую можно отодвинуть. Он направился обратно к дивану и телевизору, уверенный в своей правоте. Алина осталась стоять посреди идеально убранной, чужой кухни, где даже воздух был пропитан контролем и снисходительным презрением. Она посмотрела на свои руки, потом на ряд одинаковых банок с крупами, выстроенных свекровью как по линейке. Внутри у неё больше не было сомнений. Последняя капля упала, и чаша переполнилась, заливая всё вокруг холодной решимостью.
Алина прошла в спальню, где воздух всё так же был пропитан тошнотворным запахом лимонного освежителя, и решительно распахнула дверцы шкафа. Внутри царил тот же пугающий, геометрически выверенный порядок: её свитеры лежали стопками по цветам, джинсы были свернуты в тугие рулоны, а платья висели строго от темного к светлому. Это было не просто удобно — это было послание. Каждая вещь кричала о том, что её трогали чужие руки, оценивали, перекладывали, утверждали своё право распоряжаться даже интимным гардеробом.
Она потянула с верхней полки дорожную сумку. Ткань глухо шуршала, цепляясь за перекладину, и этот звук, наконец, заставил Игоря оторваться от телевизора. Он появился в дверях спальни через минуту, всё так же жуя зубочистку, расслабленный и уверенный в своей безнаказанности. Его поза выражала снисходительную скуку, словно он наблюдал за капризным ребенком, который решил в знак протеста не есть суп.
— Ну и что это за демонстрация? — лениво протянул он, привалившись плечом к косяку. — Решила попугать меня сборами? Алин, тебе не пять лет, а мне не интересно смотреть этот дешевый спектакль. Положи сумку на место и иди успокойся. Чай попей, мама там печенье принесла, вкусное.
Алина не ответила. Она молча открыла молнию, и звук этот прозвучал в тишине комнаты, как треск разрываемой ткани. Она начала сгребать вещи с полок — не аккуратно, как привыкла, а хаотично, комьями. Те самые идеально сложенные свекровью стопки летели в сумку, теряя форму, превращаясь в бесформенную кучу тряпья.
— Эй, ты чего творишь? — голос Игоря потерял нотки скуки, теперь в нём звучало раздражение. — Ты хоть понимаешь, как глупо выглядишь? Куда ты собралась на ночь глядя? К маме своей в двушку, на раскладушку в проходной комнате? Или на вокзал?
— Не твоё дело, — отрезала Алина, швыряя в сумку косметичку. — Главное, что здесь я больше не останусь ни на минуту.
Игорь рассмеялся. Это был короткий, злой смешок человека, который привык, что всё в мире вращается вокруг его желаний. Он прошел вглубь комнаты, пнул носком тапка валявшийся на полу носок, который не долетел до сумки, и скрестил руки на груди.
— Да брось ты, — он говорил так, словно объяснял прописные истины неразумному существу. — Ты никуда не уйдешь. Ты привыкла к комфорту. Где ты ещё найдешь квартиру с таким ремонтом, в центре, и бесплатно? Ты просто бесишься, потому что у тебя ПМС или на работе проблемы. А мама тут ни при чем. Она о нас заботится, дура ты набитая.
Алина замерла с джинсами в руках. Внутри у неё словно лопнула последняя сдерживающая пружина. Она медленно повернулась к мужу. Её лицо было бледным, почти прозрачным от ярости, но глаза горели сухим, холодным огнем. Она швырнула джинсы прямо ему под ноги.
— Заботится? — переспросила она шепотом, который был страшнее крика. — Ты называешь это заботой? Ты называешь заботой то, что я живу как под микроскопом?
— Не начинай, — поморщился Игорь. — Опять эта шарманка про личное пространство.
— Нет, Игорь, я начну, — Алина сделала шаг к нему, и он невольно отшатнулся, увидев в её взгляде настоящую, неподдельную ненависть.
— Сколько можно?..
— Да меня уже достало, что твоя мамочка может приходить к нам, когда ей заблагорассудится! Я не могу тут спать, не могу есть, потому что твоя родительница самовольно приходит и уходит, когда захочет! И мне плевать, что эта квартира записана на неё! Я здесь не хозяйка, а квартирантка без прав! Мне надоело прятать белье, когда приходит твоя мамочка с ревизией. Я ухожу туда, где запирают двери! Туда, где я смогу оставить кружку на столе и найти её там же через час!
Игорь смотрел на неё с искренним недоумением, смешанным с брезгливостью. Он не слышал её боли, он слышал только бунт против устоявшегося порядка, который был ему удобен.
— Ты истеричка, — выплюнул он. — Ты просто неблагодарная истеричка. Тебе дали крышу над головой, тебя избавили от ипотечной кабалы, а ты смеешь открывать рот на мою мать? Да если бы не она, мы бы сейчас снимали какую-нибудь халупу на окраине и считали копейки до зарплаты!
— Лучше халупа, Игорь! — крикнула Алина, запихивая в сумку ноутбук. — Лучше считать копейки, но знать, что никто не роется в твоем грязном белье и не выкидывает твою работу в мусоропровод! Я лучше буду спать на матрасе на полу, но это будет мой матрас! А ты... ты так и останешься здесь. Сыночком при мамочке. Удобным, сытым, послушным мальчиком, которому меняют пеленки и вытирают сопли.
— Заткнись! — рявкнул Игорь, лицо его пошло красными пятнами. — Ты сейчас договоришься! Вали! Давай, вали! Я посмотрю, как ты приползешь через неделю, когда поймешь, сколько стоит аренда нормальной квартиры. Ты же ничего не можешь сама! Твои «проекты» — это копейки. Ты живешь за мой счет, в моем доме, и ещё смеешь права качать?
— За твой счет? — Алина горько усмехнулась, застегивая молнию на сумке. — Я зарабатываю достаточно, чтобы снять жилье. Просто я, дура, верила, что мы семья. Что мы копим на своё. А оказалось, что мы просто играем в семью в кукольном домике твоей мамы. И ты в этом домике — главный экспонат.
Она схватила сумку за ручки. Тяжесть багажа оттянула плечо, но эта тяжесть была приятной. Это была тяжесть её собственной жизни, которую она наконец-то забирала обратно.
— Ключи оставь, — бросил Игорь ледяным тоном, отворачиваясь к окну. Он больше не смотрел на неё. Для него она уже стала прошлым, досадной помехой, которая самоустранилась. — И не надейся, что я буду тебя останавливать.
— Я и не надеюсь, — тихо ответила Алина. — Я надеюсь только на то, что больше никогда не увижу ни тебя, ни твои идеально расставленные баночки.
Она вышла из спальни, не оглядываясь. В коридоре было темно, только свет из кухни падал на идеально чистый пол, на котором не было ни пылинки. Алина накинула пальто, не попадая в рукава с первого раза из-за дрожи в руках. В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Алина замерла. Этот звук она знала слишком хорошо. Дверь распахнулась, и на пороге возникла знакомая грузная фигура с хозяйственными сумками в руках.
Свекровь, Тамара Павловна, вошла в квартиру так, как входят только полноправные хозяева — шумно, уверенно, заполняя собой всё свободное пространство. В руках у неё были два туго набитых пакета из супермаркета, от которых остро пахло копченой колбасой и чем-то сдобным. Она с трудом протиснулась мимо Алины, задев её плечом, даже не подумав извиниться, и с грохотом опустила ношу на пол.
— О, а я думаю, чего дверь не на задвижке, — громко начала она, расстегивая пуговицы на пальто. — А тут, поглядите-ка, сборы. Курорт? Или опять командировка, про которую мужу сказать забыла?
Алина молчала. Она с силой заталкивала край шарфа под воротник, стараясь не смотреть на женщину, которая превратила её жизнь в бесконечный экзамен на профпригодность.
Игорь вышел из комнаты. Теперь, когда за его спиной стояла мать, он выглядел ещё более самоуверенным. Он сунул руки в карманы спортивных штанов и прислонился к дверному косяку, наблюдая за сценой с выражением брезгливого превосходства.
— Да какой курорт, мам, — хмыкнул он. — Алина нас покидает. Насовсем. Обиделась, что ты её драгоценный мусор выкинула. Говорит, жить с нами невозможно, душит её наша забота.
Тамара Павловна замерла с наполовину снятым пальто. Её лицо, широкое и румяное с мороза, вытянулось в картинном изумлении, которое тут же сменилось жесткой, злой гримасой. Она медленно повесила одежду на вешалку, аккуратно расправила плечики и только после этого повернулась к невестке.
— Мусор? — переспросила она, и голос её зазвенел, как металлическая струна. — Это ты, деточка, про ту кучу грязной бумаги и тряпья, что у тебя на столе гнила? Я, значит, горбатилась, отмывала этот свинарник, чтобы у тебя аллергия не началась, а ты нос воротишь?
— Я просила не трогать мои вещи, — глухо ответила Алина, взявшись за ручку сумки. — Это была моя работа. Но вам этого не понять. Для вас всё, что не колбаса и не полированный шкаф — это мусор.
— Ты погляди на неё, Игорь! — всплеснула руками свекровь, обращаясь к сыну, словно Алины здесь уже не было. — Хамка! Я ей квартиру дала, я ей уют создала, я ей, дуре, котлет нажарила, вот, принесла, чтобы с работы голодная не сидела. А она мне в лицо плюет! «Работа» у неё! Да кому нужна твоя мазня? Сидишь на шее у мужика и ещё права качаешь!
— Мам, не трать нервы, — Игорь подошел к матери и по-хозяйски приобнял её за плечи. Этот жест окончательно расставил всё по местам. Они были командой, монолитом, единым организмом, который отторгал инородное тело. — Пусть валит. Побегает по съемным хатам, посмотрит, сколько сейчас коммуналка стоит, быстро спесь собьет. Приползет через неделю, в ногах валяться будет.
— Никуда она не приползет, — Тамара Павловна прищурилась, глядя на сумку Алины. — А ну-ка, подожди.
Она шагнула к Алине, преграждая путь к двери своим массивным телом.
— Что в сумке? — требовательно спросила она.
— Мои вещи, — Алина сжала ручку так, что побелели костяшки.
— Знаю я ваши «мои вещи», — фыркнула свекровь. — Полотенца, небось, прихватила? Те, махровые, что я на свадьбу дарила? Или постельное белье? Это моё белье, Алина. Я его покупала. Открывай, показывай.
— Вы с ума сошли? — Алина отступила на шаг, чувствуя, как внутри закипает бешенство, граничащее с отчаянием. — Мне не нужны ваши тряпки. Мне от вас вообще ничего не нужно.
— Открывай, сказала! — рявкнул Игорь, внезапно теряя свою вальяжность. — Мать имеет право проверить! Это её дом, и ты отсюда выносишь баулы. Может, ты там фамильное серебро спрятала?
Алина смотрела на них — на мужа, с которым прожила три года, и на его мать. Сейчас они были пугающе похожи: одинаковые злые складки у рта, одинаковый жадный блеск в глазах. Им было мало того, что она уходит. Им нужно было унизить её напоследок, растоптать, заставить почувствовать себя воровкой.
— Подавитесь, — тихо сказала Алина.
Она рванула молнию сумки. Вещи, которые она в спешке запихивала комом, вывалились наружу: джинсы, скомканные футболки, зарядка для ноутбука, косметичка. Сверху упал старый, застиранный свитер.
Тамара Павловна брезгливо пнула носком сапога вывалившийся рукав свитера.
— Тьфу, срамота, — скривилась она. — Даже сложить нормально не может. Ладно, закрывай. Вижу, что барахло своё тащишь. Нам чужого не надо, но и своё не отдадим.
Алина кое-как запихнула вещи обратно, не заботясь о том, помнутся ли они. Ей нужно было только одно — оказаться по ту сторону этой проклятой двери. Она застегнула сумку, выпрямилась и посмотрела Игорю в глаза.
— Ключи, — сухо сказал он, протягивая ладонь. — Оба комплекта. И от почтового ящика тоже.
Алина достала связку из кармана. Металл холодил руку. Это был последний якорь, который держал её здесь. Она разжала пальцы, и ключи со звоном упали на пол, прямо к ногам Игоря. Она не стала передавать их из рук в руки.
— Ты посмотри, какая гордая! — взвизгнула Тамара Павловна. — Пол мне не поцарапай! Ламинат немецкий, денег стоит бешеных!
Игорь нагнулся, подобрал ключи и демонстративно пересчитал их.
— Всё на месте, — буркнул он. — Вали. И только попробуй мне потом звонить и ныть. Номер сменю.
— Не беспокойся, — голос Алины был ровным, мертвым. В нём не осталось ни обиды, ни злости, только бесконечная усталость. — Я забуду этот адрес, как страшный сон.
Она взялась за ручку входной двери, нажала на неё, чувствуя тяжесть механизма. Дверь поддалась. В лицо ударил холодный воздух подъезда, пахнущий сыростью и чужими сигаретами, но для Алины этот воздух был слаще, чем самый дорогой парфюм. Это был воздух, в котором не было запаха лимонного освежителя и материнских котлет.
— Стой! — вдруг окликнула её Тамара Павловна, когда Алина уже переступила порог.
Алина на секунду замерла, но не обернулась.
— Ты там в ванной свет выключила? — ядовито спросила свекровь. — А то у вас вечно всё горит, а мне потом счета оплачивать.
Алина не ответила. Она вышла на лестничную площадку и с силой захлопнула за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое. За дверью послышалось глухое бормотание Игоря и шаркающие шаги свекрови — они, наверняка, уже пошли проверять, не осталось ли на «немецком ламинате» царапин от её сумки.
Алина стояла в тусклом свете подъездной лампы. Она была одна, с тяжелой сумкой, без дома, без плана на завтрашний день. Но впервые за три года она чувствовала, что может дышать полной грудью. Она подхватила свою ношу и начала спускаться по лестнице, и каждый её шаг гулко отдавался в тишине, утверждая её право идти туда, куда она хочет, и быть той, кем она является, а не бесправным придатком к чужой квадратной площади…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ