Однажды ранним солнечным утром я отправилась в префектуру — за очередным видом на жительство.
Если бы я не страдала тяжёлой формой фобии административной волокиты, у меня, возможно, уже был бы французский паспорт, и я могла бы называть себя гражданкой Франции. Но ничего подобного у меня нет — здоровье мне дороже любых бумаг.
Впрочем, и со статусом резидента я живу вполне неплохо. Правда, его приходится обновлять каждые десять лет.
Когда я получила мой предыдущий вид на жительство, мне было 25 лет. Я его получала, будучи глубоко беременной Марусей. Мне тогда казалось, что его выдали на веки вечные, потому что десять лет — это огромный срок.
Прошло… мгновение.
Марусе — 10.
Карте — конец.
Мне — снова в бой.
Я чуть не заработала нервный срыв, собирая бумаги на обновление этого документа. Я плакала, кусала локти, рвала на себе волосы, пока вела схватку с сайтом Service public (это что-то вроде госуслуг, только госуслуги — это скорый поезд, а Service public — черепаха, для которой скорость считается личным оскорблением). Вспоминала родные госуслугюшки добрым словом, такие понятливые, такие всезнающие. А всё потому, что госуслуги, как мне кажется, находятся в каком-то тайном союзе со школьными учителями. Никто не умеет так убедительно загонять людей в цифровые системы, как люди, которые ставят оценки за забытые тетради. Но это я так, к слову.
Я в своё время зарегистрировала на госуслугах всю родословную до седьмого колена — на всякий случай, чтобы не возникало лишних вопросов. И, надо признать, вопросов действительно больше не возникало. А вот у Service public, напротив, вопросов оказалось неожиданно много. И все — с таким уровнем оригинальности, что хотелось уточнить, не эксперимент ли это над терпением человека.
Но я в этой схватке победила, хоть и заработала пару седых волос. Однажды мне на почту пришло уведомление: «Дорогая мадам, странно, конечно, что, проведя полжизни в эмиграции и имея двух детей-французов, вы до сих пор не сподобились попросить гражданство. Мы бы с радостью его вам предоставили — вы, в конце концов, имеете на это право. Для этого вам нужно…»
Дальше я читать не стала. На слове «всего лишь» у меня закружилась голова.
В конце была приписка: если же вы всё-таки лентяйка и трусиха, можете просто прийти за своей картой резидента. Вот это по-нашему — без лишнего давления и с уважением к личным границам.
Фух. Ну и не нужно мне ваше гражданство. Мне и карты резидента вполне достаточно. В конце концов, десять лет — это почти вечность.
И вот встала я спозаранку и поехала в ближайший большой город на берегу океана. Над префектурой летали чайки и кричали: «Балда ты, Настя, балда! На кой тебе этот вид на жительство? Сделала бы гражданство — и бед не знала. Где это видано, чтобы у детей и матери были разные паспорта?»
Глупые птицы! Им невдомёк, что любое гражданство начинается с желания его получить. Потому что, если кто-то чего-то не хочет (особенно если дело идёт обо мне), ты хоть кол на голове чеши — ничего не выйдет.
В префектуре уже собралась очередь из жаждущих получить разрешение на легальное проживание во Франции. Я подсела к ожидающим и сразу услышала родную речь. Неподалёку молодая бабушка с завидным упорством пыталась накормить свою уже вполне взрослую внучку мандарином. Та, судя по всему, не испытывала ни малейшего желания участвовать в этом гастрономическом предприятии, но бабушка не сдавалась и уговаривала её с тем особым искусством, которое подвластно лишь бабушкам. В ход шли самые веские аргументы, включая обещание собственноручно очистить мандарин, чтобы избавить внучку от лишних усилий. Внучка нехотя мандарин взяла, повернулась ко мне и спросила, не хочу ли я заботливо очищенного мандарина. Я, разумеется, согласилась — отказаться от мандарина, очищенного бабушкой с таким старанием, было бы уже почти неприлично.
Так, благодаря одному мандарину и бабушкиной настойчивости, между нами завязался разговор, который в обычных обстоятельствах вряд ли бы состоялся, но в префектуре, как известно, случаются и не такие чудеса.
Эта бабушка оказалась из тех редких людей, которые умеют быть весёлыми не благодаря обстоятельствам, а вопреки им. Поводов для особого веселья у неё, прямо скажем, было немного, но она, по-видимому, обладала особым даром их находить — или, если нужно, изобретать на месте. Им, беженцам, дали, оказывается, просто чудесную квартиру: тёплую, просторную, удобную. Да ещё и в замечательном городе: красивом, морском, благоустроенном. А люди в этом городе живут невероятно добрые: открытые, понимающие и вежливые.
Слушая её, я поймала себя на мысли, что в её изложении жизнь выглядела не просто сносной, а почти праздничной — той самой версией реальности, в которую очень хочется поверить, особенно если знать, сколько всего остаётся за пределами этого бодрого рассказа.
Я слушала, и радостно было у меня на душе: мандарины, бабушка и всё такое светлое, как то самое солнечное утро. Казалось, что будь на улице не такая ясная и тёплая погода, никогда бы я с той бабушкой не познакомилась. Потому что такие бабушки просто не существуют в дождь.
У моей новой знакомой, помимо внучки, был сын с неудобным статусом «невыездной» — из тех мест, откуда обычно мечтают именно выехать. Плюс многочисленные родственники, рассыпанные по миру, как горох из порванного мешка. Были уроки французского, который в её возрасте демонстративно не хотел учиться. И была та особая скука эмиграции, от которой не спасают ни красивые города, ни море за окном. И при всём этом в ней было столько живого оптимизма, что временами казалось: реальность вокруг может быть какой угодно, но она в её внутренние правила игры всё равно не попадает.
Наш разговор прервал молодой человек, который, усаживаясь рядом со своей мамой, поздоровался с нами по-русски. Это мгновенно изменило атмосферу: внимание переключилось, и вскоре выяснилось, что наши соседи несколько лет назад приехали из Новосибирска.
Я, конечно, тут же оживилась и принялась рассказывать о нашем недавнем путешествии по Транссибирской магистрали и своих впечатлениях — с тем энтузиазмом, который обычно возникает у людей, случайно обнаруживших общую географию прошлого.
Бабушка легко подхватила разговор и заговорила о своём отце, русском по происхождению, с которым она когда-то объехала всю страну, включая мою родную Самару.
— Ах, Самара-городок, беспокойная я… — звонко запевает бабуля, с таким настроем, будто у нас тут не очередь за документами, а народные гуляния с оркестром.
Мне весело, потому что кажется, что дай ей сейчас в руки цветастый платочек, и она немедленно пустится в пляс прямо между пластиковыми стульями префектуры и всей этой французской бюрократией. Я ей подпеваю, и мы обе смеёмся, смеются и африканцы, сидящие рядом в очереди. Не смеётся только мама нашего нового знакомого. Она смотрит куда-то в сторону и тихо, почти буднично произносит:
— Я этот Новосибирск ненавижу.
Вот те раз! Песни затихли, платочки пропали. Мне стало грустно и обидно за Новосибирск. Мы с ним были друзья. Я в него чуть не влюбилась в своё время. То есть как это ненавижу? Город с великолепной культурной жизнью? С самым большим оперным театром? С чистыми улицами?
Роботизированный голос наконец вызывает бабушку с внучкой в приёмную, и они исчезают за дверью, оставляя нас с новыми знакомыми из Новосибирска в очереди. На секунду становится тише, как это всегда бывает, когда кто-то уходит, а ты остаёшься ждать дальше. И в этой тишине разговор сам собой, почти незаметно, сворачивает в сторону жизненных итогов — тех, которые обычно не планируешь обсуждать в государственных учреждениях, но почему-то именно там они и возникают.
«Я тут вышла замуж, но…»
«Сын поступил в университет, но…»
«… даже получил диплом, но…»
И дальше — пауза, в которой обычно и прячется всё самое важное.
А затем звучит фраза, которую я запомнила дословно:
«Нам, конечно, всегда везло, но это не значит, что так будет всегда…»
Меня вызвали в приёмную. Я получила вид на жительство, и, проходя мимо очереди, услышала, что кто-то меня зовёт. Это были мои сибиряки. Мадам протянула мне записку и с лёгким, почти заговорщическим подмигиванием сказала:
— Если интересно, можем продолжить общение. Всё-таки живём почти рядом.
Я вышла из префектуры, села в машину, развернула записку: номер телефона, имя — всё как положено для начала более близкого знакомства. Я задумалась: а хватит ли у меня ресурсов на такое продолжение истории? Потому что по первым ощущениям это было не «давайте познакомимся», а скорее «Давайте вместе культурно и качественно погрустим о жизни».
«Подумаю», — решила я с редким для себя здравомыслием и аккуратно убрала записку в карман, где у меня обычно хранятся не только телефон и мелочь но и все несостоявшиеся сценарии будущего.
Вечером я хватилась этого кусочка бумаги и, прошарив все карманы, так его и не нашла. Даже имя их не запомнила. А вот имя весёлой бабушки врезалось в память сразу. Когда она уходила, я помахала ей рукой и крикнула: «Как зовут-то вас хоть?»
— Надежда! — отозвалась моя знакомая. — Приезжайте к нам в гости, Настя!
— Приеду, — крикнула я, засмеявшись.
Может, и правда приеду. Потому что Надежда всегда в жизни нужна. Без надежды как жить? Она согревает в дождь и холод, делает терпимыми любые трудности и помогает видеть солнце даже там, где, казалось бы, его нет. Надежда — это то, что остаётся с тобой навсегда. И пока она есть — всё в этом жизненном хаосе, пожалуй, не зря.
