Вокруг успеха и принятия решений существует немало заблуждений: часто кажется, что всё решает интеллект, хотя на практике важнее совсем другие механизмы. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Михаилом Никитиным, чем мышление инвестора похоже на поведение лудомана, почему нас тянет к риску, а также что на самом деле влияет на успех. Кроме того, поговорили, как советские установки формируют финансовое поведение и можно ли перепрошить прошлый опыт.
В этой статье:
- Кто такой Михаил Никитин?
- Как мозг принимает решения: от эволюции к инвестициям
- Как учёные это выяснили и почему мозги у всех разные
- Профессиональная деформация мозга, память и эволюция решений
- Рептильный мозг и эволюция функций
- Где проходит грань между стратегией и лудоманией?
- Две системы мышления при принятии решений
- Почему мы рискуем: биохимия, статус и скука как триггеры решений
- Мозг и ДНК инвестора
- Страх как инструмент мошенников и политиков
- Миф об «асоциальном гении» и реальная психология успеха
- Искусственный интеллект, иллюзия компетентности и ускорение мира
- Мозг 3.0, технологии и когнитивное развитие
- Недвижимость, стабильность и влияние тревожности на развитие
Кто такой Михаил Никитин?
Михаил Никитин – российский учёный и популяризатор науки, который в публичных лекциях и интервью объясняет сложные темы на стыке биологии, нейробиологии и эволюции. Он известен разбором того, как устроен мозг человека, как формируются решения и поведение, а также тем, как эволюционные механизмы и индивидуальный опыт влияют на мышление и принятие решений в повседневной жизни и в экономике.
Как мозг принимает решения: от эволюции к инвестициям
В контексте экономики и недвижимости заметно, что люди часто упускают выгодные решения не из-за нехватки информации, а из-за особенностей работы собственного мышления. Михаил Никитин постарался объяснить это максимально просто: человеческий мозг состоит из трёх крупных отделов – переднего, среднего и заднего. Исторически передний отвечал за обоняние, средний – за зрение, задний – за слух и равновесие. У млекопитающих передний мозг начал резко увеличиваться, потому что они миллионы лет вели ночной образ жизни, ориентируясь прежде всего по запаху. Со временем именно он «перетянул» на себя высшие функции – обработку информации, анализ и принятие решений.
Мозг не работает как набор изолированных модулей. Любое сложное решение – это всегда совместная работа нескольких систем. Когда человек принимает сложное решение (например, инвестиционное), включается сразу несколько ключевых зон.
- Орбитофронтальная кора, расположенная примерно за бровями, оценивает варианты: взвешивает потенциальную выгоду, риски и возможные убытки. Чем выше неопределённость, тем активнее она работает.
- Префронтальная кора, находящаяся выше, за лобной костью, интегрирует информацию: учитывает прошлый опыт, формирует план действий и помогает его придерживаться.
- Гиппокамп подключает память и вытаскивает контекст из прошлого: «что уже было в похожей ситуации и к чему это привело».
- Амигдала, или миндалина, добавляет эмоции (страх, тревогу, азарт, возбуждение) и именно через неё решения получают эмоциональную окраску.
По сути, инвестиционное поведение – это всегда баланс между расчётом и эмоциями, встроенный в саму архитектуру мозга.
Как учёные это выяснили и почему мозги у всех разные
Значительная часть знаний о мозге появилась ещё в первой половине XX века… и довольно неожиданным образом. Массовые ранения головы во время войн (особенно окопных, где солдаты часто получали повреждения, выживая благодаря каскам и развитию медицины) дали учёным огромный материал. Наблюдая, какие функции нарушаются при повреждении конкретных участков мозга, врачи смогли связать психические процессы с анатомией. Позже эти данные дополнили наблюдения за пациентами после инсультов и операций на мозге.
При всём этом есть ключевой вывод: не существует двух одинаковых мозгов. Даже у однояйцевых близнецов они различаются. И дело не только в генах. Огромную роль играет опыт, информация, которую человек получает в течение жизни.
Профессиональная деформация мозга, память и эволюция решений
Долгосрочная профессиональная деятельность, как отмечает Михаил Никитин, может напрямую отражаться на структуре нервных связей в мозге. Термин «профессиональная деформация» в этом смысле оказывается куда более буквальным, чем принято думать: мозг действительно перестраивается под задачи, которые человек регулярно выполняет. В качестве наглядного примера приводятся исследования лондонских таксистов, у которых отделы мозга, отвечающие за ориентацию в пространстве, примерно в полтора раза больше, чем у среднестатистического человека. Это не гипотеза, а наблюдаемый факт, который фиксируется на томографии.
Отсюда вытекает более общий эффект: регулярная деятельность формирует и усиливает соответствующие зоны мозга. Люди, которые активно перемещаются по городу, изучают районы, ориентируются без навигатора, потенциально задействуют и развивают пространственные функции сильнее, чем те, кто большую часть времени проводит дома. Однако это развитие не обязательно означает общее «усиление» мозга – скорее происходит перераспределение: одни зоны усиливаются за счёт других.
В качестве иллюстрации приводятся исследования слепорождённых людей. У них затылочная кора, которая в норме отвечает за обработку зрительной информации, частично перенастраивается на обработку сигналов от осязания. В результате у таких людей часто значительно развивается тактильное восприятие, и некоторые из них достигают высокого уровня мастерства в профессиях, где это критично, например в массаже. Это демонстрирует пластичность мозга и его способность компенсировать утраченные функции, хотя и не без ограничений.
Рептильный мозг и эволюция функций
Если говорить о модной концепции «рептильного мозга», то у человека действительно присутствуют структуры, которые эволюционно старше коры больших полушарий, но они не функционируют изолированно. В качестве примера Михаил приводит ситуация с прыжком в воду с высоты: миндалина может активно сигнализировать об опасности и усиливать страх, но при этом другие отделы мозга способны «перевесить» это решение и позволить человеку прыгнуть.
Кора больших полушарий у млекопитающих и особенно у приматов расширилась и взяла на себя функции планирования, социального поведения и оценки рисков, но сложное поведение не уникально для неё: у птиц и некоторых рептилий также встречаются развитые формы социальности и решения задач. Однако биологическая эволюция идёт медленно и в основном связана с древними адаптациями вроде переносимости молока и устойчивости к инфекциям, тогда как современные модели поведения относятся к уровню обучения и формируются в течение жизни, поэтому разные люди могут по-разному реагировать на одинаковые ситуации, включая риск и принятие решений.
Где проходит грань между стратегией и лудоманией?
Принятие решений в условиях риска и неопределённости чаще всего изучают не на инвесторах, а на людях с игровой зависимостью. И дело не в схожести, подчеркивает Михаил Никитин. Просто лудоманы оказываются более удобной моделью: они чаще попадают в поле зрения врачей и становятся участниками исследований. Нейробиологически эти процессы действительно пересекаются. Ключевую роль здесь в этом процессе играет дофаминовая система. Дофамин кодирует не саму награду, а ожидание и его совпадение с результатом: если результат лучше ожиданий уровень повышается, если хуже – падает, если совпадает – остаётся средним. Особенно активно эта система работает в условиях неопределённости. Когда результат гарантирован, дофамин играет меньшую роль, но при риске и непредсказуемости именно он усиливает мотивацию продолжать действие. Поэтому азартные игры и высокорисковые инвестиции могут вызывать схожие механизмы вовлечения.
Исследования генетики дофаминовой системы у брокеров, занимающихся краткосрочной торговлей, показали интересную закономерность: у устойчиво работающих более десяти лет чаще встречаются варианты генов, обеспечивающие среднюю чувствительность к дофамину. Люди с низкой чувствительностью чаще стремятся к сильным впечатлениям, даже ценой риска, и статистически более склонны к зависимостям и рискованному поведению.
Также ученые пытались изучать так называемую «тёмную триаду» (нарциссизм, макиавеллизм и психопатические черты) в контексте успеха в бизнесе и инвестициях и выявили закономерность: в инвестициях выраженная тёмная триада чаще связана не с успехом, а с типичными ошибками.
- Завышенная уверенность в своих способностях, ведущая к неожиданным потерям.
- Повышенная подверженность стадному поведению – рыночной панике и слухам.
В итоге подобные особенности чаще мешают именно инвестиционным решениям.
Две системы мышления при принятии решений
Концепция, связанная с работами Дэниела Канемана, описывает принятие решений через две системы мышления: быструю (интуитивную и автоматическую) и медленную (логическую и требующую усилий). Первая связывается с привычками, рефлексами и эмоциями, вторая – с корой больших полушарий и осознанным анализом. Однако, по мнению Михаила Никитина, эта модель многое упрощает: быстрые реакции нередко обеспечиваются всё теми же корковыми структурами, просто работающими в ускоренном режиме – например, когда человек мгновенно бросается спасать тонущего ребёнка. При этом подкорковые системы тоже участвуют в более длительных процессах, включая формирование устойчивых эмоциональных состояний вроде депрессии или мании. В реальности все отделы мозга тесно связаны и не функционируют изолированно.
С эволюционной точки зрения медленное принятие решений связано прежде всего с развитием социальности. У одиночных животных долгий анализ менее важен, тогда как у социальных видов – собак, дельфинов, приматов и человека – необходимо учитывать реакцию группы. Это формирует механизм торможения импульсов: человек оценивает не только желание, но и социальные последствия. При повреждениях орбитофронтальной коры этот контроль ослабевает, и поведение становится более импульсивным, с доминированием базовых мотиваций вроде еды и секса без учёта последствий. В норме орбитофронтальная и префронтальная кора обеспечивают баланс между импульсом и социальным контекстом.
Почему мы рискуем: биохимия, статус и скука как триггеры решений
Нейронные механизмы, отвечающие за оценку рисков, выбор альтернатив и эмоциональную реакцию на потери и прибыль, в первую очередь, связаны с орбитофронтальной корой, которая участвует в оценке вариантов и их последствий. Однако сам процесс принятия решений не сводится только к работе отдельных зон мозга. На него влияет широкий набор биохимических факторов как внутри мозга, так и во всём организме: уровень дофамина, серотонина, норадреналина, а также гормонов вроде кортизола существенно влияет на поведение.
Важную роль играют и внешние факторы: уровень глюкозы, голод, хронические воспаления (даже банальный кариес), а также алкоголь, который заметно изменяет качество решений, несмотря на распространённые мифы о его «помогающем эффекте». Алкоголь может лишь временно снижать тревожность у людей, у которых она блокирует любое решение, но при этом ухудшает качество самого выбора. В экстремальных ситуациях это иногда приводит к тому, что человек хотя бы принимает какое-то решение, но это ближе к аварийным сценариям, чем к рациональному инвестированию.
В некоторых культурах демонстрация риска используется как способ повышения статуса среди мужчин, особенно в подростковой и мужской среде. Другой фактор – скука и дефицит стимулов. В условиях ограниченного количества впечатлений люди чаще ищут острые ощущения через рискованные действия. Например, игра Chicken Run, когда группа подростков бежит к обрыву, и выигрывает тот, кто остановится последним перед опасной границей. Сам принцип отражает поведенческий механизм – поиск сильного возбуждения через риск.
Помимо социальных факторов, значительную роль играют индивидуальные биохимические особенности, которые могут быть полезны в профессиях, где требуется работа в условиях неопределённости и высокой нагрузки: врачи скорой помощи, хирурги-реаниматологи, спасатели и пожарные. В таких сферах сочетание поиска новизны и устойчивости к стрессу становится функциональным ресурсом, а не проблемой.
В современном мире, особенно с появлением смартфонов и социальных сетей, мозг постоянно получает поток стимулов и информации, часто превышающий его способность к обработке. Каждое открытие телефона и проверка соцсетей становится источником дофаминового подкрепления, усиливая привычку к постоянной стимуляции. На этом фоне идея «цифрового детокса» в умеренных дозах может быть полезной: короткие периоды без цифрового шума помогают снизить перегрузку и вернуть способность к концентрации. Однако длительная изоляция и дефицит стимулов уже приводят к негативным последствиям.
Мозг и ДНК инвестора
Идея сопоставить мозг конкретного человека с «идеальным» мозгом успешного инвестора вроде Уоррена Баффета не работает уже на базовом уровне: не существует двух одинаковых мозгов, а индивидуальная вариативность настолько велика, что говорить о «правильной структуре инвестора» некорректно. Даже существующие методы исследования живого мозга, например, функциональная томография, остаются недостаточно точными.
Чуть более информативным может быть анализ ДНК – прежде всего генов, связанных с обменом дофамина и его рецепторами. По вариантам дофаминовых рецепторов можно с некоторой вероятностью оценить склонность к риску и новизне, но и это остаётся менее надёжным, чем наблюдение реального поведения человека, например его инвестиционных решений. Поэтому ключевым фактором оказывается не биология, а обучение. Инвестиционным решениям человек в первую очередь учится, а уже затем применяет это на практике, используя накопленную информацию и так называемую «оперативную память» опыта для избегания типичных ловушек.
В российском контексте это особенно заметно: после распада Советского Союза у большинства людей просто не было среды, где можно было бы массово учиться инвестициям. В отличие от США, где фондовый рынок и частные инвестиции существуют уже не одно столетие и где есть развитая культура передачи опыта, в постсоветском пространстве этот навык формировался в условиях дефицита знаний и практики.
Страх как инструмент мошенников и политиков
Отсюда же вырос и другой эффект – уязвимость к мошенничеству и финансовым манипуляциям в 1990-е годы. Тогда, в условиях резкого перехода к рынку, массовый негативный опыт финансовых пирамид, вроде МММ, сформировал устойчивую настороженность и одновременно низкий уровень доверия к инвестиционным инструментам. При этом современные телефонные мошенники действуют иначе, чем классические схемы: они редко предлагают «вложить деньги», чаще давят на страх, например на угрозу потери вкладов или несанкционированных переводов. В таких ситуациях ключевую роль играет работа миндалины – структуры мозга, связанной с эмоциональной реакцией на угрозу. Именно она усиливает тревогу и может подавлять рациональную оценку ситуации.
Этим механизмом пользуются не только мошенники, но и политики: апелляции к безопасности часто приводят к принятию мер, которые психологически успокаивают, но практически создают неудобства. Например, рамки и металлодетекторы в аэропортах и на вокзалах в часы пик формируют очереди и задержки, не всегда существенно повышая реальную защиту, но создавая ощущение контроля и безопасности у части людей, особенно у тех, кто не склонен глубоко анализировать механизм угроз. Так, после событий 11 сентября 2001 года в США меры личного досмотра, которые ранее воспринимались как чрезмерные ограничения, постепенно стали нормой и перестали вызывать вопросы у большинства пассажиров. Со временем такие практики передаются как новая норма следующим поколениям, хотя для их принятия всё ещё требуется внешний триггер, заставляющий задуматься о балансе между безопасностью, свободой и привычкой к наблюдению.
Миф об «асоциальном гении» и реальная психология успеха
В массовой культуре закрепился образ успешного инвестора или предпринимателя как человека, который живёт вне социальных норм: демонстративная роскошь, дистанция от общества, якобы антисоциальные черты личности. На этом фоне появляется идея, что для успеха нужно стать «асоциальным» и действовать вопреки окружающим. Михаил Никитин спорит, что с точки зрения психиатрии антисоциальное расстройство личности описывает совсем другой профиль. Это импульсивность, слабая способность к долгосрочному планированию и трудности с его соблюдением. Такое поведение плохо совместимо с устойчивым бизнесом или инвестициями: чаще это не про успех, а про зависимость, конфликты, микрокредиты и импульсивные поступки. Оно ближе к разрушительным стратегиям, чем к управлению капиталом.
Фигуры вроде Павла Дурова или Виталика Бутерина иногда ошибочно пытаются объяснить через эту категорию, но корректнее говорить об особенностях аутистического спектра: сниженная потребность в общении, утомляемость от коммуникаций. При этом такие особенности не связаны с импульсивностью или агрессией и нередко, наоборот, помогают в сфокусированной интеллектуальной работе, например в программировании. Важно различать это с психопатией и тёмной триадой. Психопатические черты могут сочетаться со способностью к долгосрочной стратегии и внешне «нормальному» поведению, тогда как антисоциальное расстройство чаще связано с неспособностью удерживать последовательную линию действий и приводит к импульсивным решениям.
По мнению Михаила Никитина, идея, что успех требует отказа от социальности, не подтверждается. Гораздо чаще успех связан с умением выстраивать коммуникации и работать с людьми. Даже известные исключения вроде Сатоши Накамото или Григория Перельмана – это крайне редкие и специфические случаи, которые не формируют общую модель поведения. Фигуры же вроде Стива Джобса показывают более сложную картину: его ориентация на собственный путь и отказ следовать за большинством помогали в бизнесе, но в других сферах жизни приводили к проблемам и, в отдельных решениях, к трагическим последствиям.
Искусственный интеллект, иллюзия компетентности и ускорение мира
Новая особенность цифровой среды в том, что люди всё чаще начинают взаимодействовать с нейросетями вместо других людей. Большие языковые модели, включая ChatGPT, склонны поддерживать позицию пользователя и «соглашаться» с его идеями, даже если они ошибочны. В результате человек может получить ощущение, что его гипотеза верна, хотя реальная проверка позже это не подтверждает. Поэтому в контексте инвестиций и бизнеса такие модели вряд ли делают человека более успешным: самостоятельный анализ, изучение рынка и принятие решений остаются надёжнее. Языковые модели в целом работают как продвинутое автодополнение текста, а не как система, которая понимает смысл. Отсюда типичные ошибки – выдуманные рецепты, несуществующие научные статьи и уверенно оформленные, но ложные ответы. Проблему частично пытаются снижать через мультиагентные системы, где одна модель проверяет другую, но полностью это не устраняет склонность к «галлюцинациям».
При этом влияние ИИ на биологическую эволюцию человека в ближайшей перспективе маловероятно: технологии развиваются слишком быстро, а мозг меняется через десятки и сотни поколений. Даже базовые биологические адаптации, например усвоение молока во взрослом возрасте, формировались тысячелетиями и не универсальны для всех популяций. Гораздо быстрее меняется не мозг, а среда, в которой он работает. Как когда-то письменность и книги снизили необходимость хранить информацию в памяти, а интернет и теперь ИИ ещё сильнее переносят знания во внешние системы. Это уже влияет на образование и рынок труда, где, например, рутинные задачи начинающих разработчиков всё чаще выполняются нейросетями.
Мозг 3.0, технологии и когнитивное развитие
Идея «мозга 3.0» через интерфейс мозг–компьютер обсуждается как возможное направление будущего, но пока остаётся технически ограниченной. Инвазивные системы с электродами плохо подходят для долгосрочного использования из-за гибели нейронов вокруг имплантов, а неинвазивные методы сталкиваются со сложностью обработки сигналов миллионов нейронов. Обратная передача информации в мозг также остаётся проблемной. Даже при появлении таких технологий возникает вопрос контроля: программное обеспечение, вероятно, создавалось бы крупными компаниями, что открывает риски влияния на поведение пользователей и даже политические процессы. При этом технологии пока сырые, а общество к ним не готово.
В реальности развитие мозга по-прежнему определяется базовыми привычками. Важны постоянное обучение новому, выход за пределы узкой профессиональной среды и разнообразие общения, чтобы избегать когнитивной замкнутости. Более того думскроллинг, или избыточное потребление новостей, хотя и не разрушает здоровье напрямую, но снижает качество использования времени. Полезными можно назвать координационно сложные виды активности – танцы, боевые искусства, плавание, альпинизм, которые вместе с интеллектуальной нагрузкой поддерживают когнитивную устойчивость.
Недвижимость, стабильность и влияние тревожности на развитие
К недвижимости как инвестиционному инструменту Михаил Никитин относится положительно. Он убежден, что жить в собственном жилье лучше, чем арендовать. Для Михаила своё жилье напрямую связано с психологическим комфортом и снижением тревожности, что, в свою очередь, высвобождает ресурсы для работы, развития и карьерного роста. Однако не у всех людей одинаковое отношение к стабильности: есть те, кому комфортно жить в аренде и часто переезжать, особенно при склонности к путешествиям и смене среды.
Важный аспект – влияние стабильной обстановки на детей. Частые переезды в раннем возрасте (особенно до 3–4 лет) могут повышать тревожность и влиять на поведение и развитие. Значение имеет и то, насколько переезды вынужденные или добровольные, а также сохраняются ли элементы привычной среды – мебель, распорядок дня.
Михаил Никитин советует всем, кто хочет развивать себя и свой мозг, в первую очередь слушать себя и следить за собственным состоянием, а не пытаться копировать известных ролевых моделей. Универсальных шаблонов успеха не существует. Развитие происходит не через подражание, а через поиск и реализацию собственной «лучшей версии себя». Каждый человек сам лучше других знает свой путь, хотя иногда взгляд со стороны может работать как полезное зеркало. Важным принципом он называет внимательное отношение к обратной связи: любые действия стоит рассматривать как эксперимент, отслеживать их последствия и на основе этого корректировать поведение, как «круги на воде» от брошенного камня.