Степана сильно толкнуло и через мгновение обдало кипящим воздухом. Ударило по голове так, что каска зазвенела колоколом. Затем страшный удар по правой ноге, и сразу по левой. Падая, сапёр третьей стрелковой роты Степан Чертостоп успел подумать, что на этот раз его похоже убили. Сознание Степана погасло, как махонькая свеча на степном ветру, и он уснул.
***
Снилась Степану его короткая жизнь. И детство. Точнее, тот самый ветреный ноябрьский день, когда он семилетним взял без спроса воздушного змея, которого смастерил старший брат Кузьма. Оседлав коня Чижика и схватив воздушного змея, рванул Степан на дальние луга к речному обрыву. Оставив коника щипать примерзшую уже траву, Степан, размотав бечёвку, понёсся вдоль высокого речного обрыва вслед за уносящимся в серо голубое небо змеем. Багмут-ветер играл с цветастым полотнищем, то опуская его к земле, то унося вдаль. И Степану казалось, что он летит вместе с ним в облаках над батькой Доном, над лугами, над родным хутором. И в какое-то мгновение Стёпа действительно полетел. Его ноги оторвались от земли, а тело… тело потащило куда-то вниз, к реке. С высокого речного косогора Степан упал в заросли камыша. Камыши смягчили удар, но, лёжа на холодном песке, дрожа от страха и от боли, Стёпа чувствовал, что ноги и хребет его сломаны, ему самому невозможно не то, что встать, но и ползти. Он вдруг понял, что не сказал никому куда направляется и здесь теперь его вряд ли кто отыщет. Степан смотрел на появившуюся над обрывом луну и слушал как где-то в стороне Чертова Яра протяжно выла волчица. Сквозь пришедшую со стороны реки дрему он вдруг услышал голос отца: «Стёпа! Стёпа!» и голос брата, и голоса дядьёв. Он посмотрел туда, откуда слышались эти голоса. Там на обрыве горели факелы и фонари. Тогда, собрав последние силы, он заорал: «Батя, батя, я тут!» - и потерял сознание от усталости и навалившегося резкой боли.
Очнулся Стёпа уже в больнице. Батя всю ночь вёз его к докторам в город. И уже там в Каменске его спасли, выходили, вновь научили ходить. Впрочем, в армию Стёпу не взяли. Хромота осталась с ним навсегда. Кузьма отслужил, а Степке не довелось. Когда же пришла война и на хуторе узнали, что немцы напали на страну, отец с братом, недолго думая, пошли записываться в Красную армию добровольцами. И Степан вместе с ними, несмотря на бронь. Определили их всех в казачий полк, дали им форму, вооружили и на фронт отправили. Ехали в большом эшелоне, останавливаясь сутками на каждой станции. На одной из таких станций Степан и отстал от своих. Пошёл с чайником раздобыть кипятка, а когда вернулся – поезда на станции уже не было. Через пару часов станцию разбомбили немцы. Стёпа, вытаскивая из горящих вагонов беженцев, деток с мамками, сильно обгорел и угодил в госпиталь. А уж оттуда, через пару месяцев попал он в обычную пехоту.
Как не просил он направить его к своим, к казакам, в кавалерийский полк, ничего не вышло. Сказали, что его казачий корпус дерётся с немцами наполовину в окружении и направить туда Степана не получится.
Степа хорошо запомнил тот самый день, когда впервые появился в третьей стрелковой роте. Первыми, с кем он познакомился, были братья сибиряки Ваня и Даня. Чуть старше его по возрасту, добродушные и молчаливые. Они были противотанкистами и вдвоём таскали огромное противотанковое ружьё, называя его нежно «Проша». Степе они сходу предложили покурить с ними махорки. Но Степан не курил. Услышав, что он не курит, подошел седой дед, как потом оказалось старшина роты Петрович. Был он возраста Стёпиного отца.
– Это хорошо, что не куришь, будешь у меня вместо табаку сахар получать. Сладкое любишь?
Сладкое Стёпа любил и, улыбнувшись, кивнул головой. Для всей третьей роты Петрович был настоящим батей. Его так и называли «Батя». Даже ротный, старший лейтенант Туз, человек жёсткий и справедливый частенько называл Петровича, как и все, Батей. Бойцов же остальных звал сынками, хотя командиру не было сорока. Туз действительно относился к своей роте как к семье, а к красноармейцам роты как к детям и родне. Большинство из тех, кто служили в третьей, были одного возраста – до 30 лет. Несмотря на то, что все были разные, разных народов, профессий, сельские, городские – их объединяло что-то невидимое, делавшее бойцов роты братьями, не чужими друг другу людьми. Что это было – Степан не знал и не понимал. Но ощущать это родство начал уже после первого своего боя.
В тот день рота обедала наваристой кашей с бараньи мясом. Степан наслаждался вкусной горячей пищей. Появившийся словно из-под земли Туз громким голосом объявил:
– Противник пытается прорваться и может ударить танками прямо по нам. Срочно начинаем окапываться и готовиться к бою.
И, будто услышав его слова, где-то в вдалеке послышался взрыв, а затем ещё и ещё.
Бойцы, быстро поглотав обед, схватили сапёрные лопатки. Скинув шинели и телогрейки, несмотря на январский холод, принялись дружно копать, помогая друг другу. Лопаты были не у всех. Выкопав одиночный окоп себе, Стёпа стал помогать Ване и Дани углублять их позицию. Когда к вечеру оборона роты была полностью готова, бой стал намного ближе. Уже слышались даже пулемётные очереди. Видя, что рота замерзает, Петрович раздал каждому по 100 грамм спирта согреться. Выпил и никогда не пробовавший спиртного Стёпа. Ноги сразу стали путаться, начало двоиться в глазах, тошнило, затряслись руки. Подошедший командир роты, узнав в чем дело, отвел вместе с Петровичем Стёпу в штабной блиндаж, где он и уснул. Наутро проснувшись с тяжелой головой, Степан увидел недалеко на пригорке брошенную немецкую бронемашину с перебитыми гусеницами и довольных улыбающихся бойцов, пьющих чай.
– Рота атаку ночью отбила без потерь! – сообщил улыбающийся батя и добавил – все хлопцы были молодцами, никто не подвёл.
Никто не осудил Стёпу за то, что он проспал первый бой. Толку то от него было бы немного.
– Ещё наверстаешь, – хлопали его по плечу Ваня и Даня. Это они вместе с Прошей подбили транспортёр, который обстреливал позиции роты из пулемётов.
Затем в морозных донских степях на границе с Калмыкией рота попала в ледяной буран. Прямо из снега бойцы делали укрытие и, прижавшись плотней плечом к плечу, грели друг друга своими телами. В степи выл и ревел ветер, а бойцам третий роты было тепло. Точно такое же тепло, не физическое даже, а тепло, идущее от души и сердца, ощущал Степан, когда метель застала их с отцом и братом на пути из Вёшек в родной хутор. Батя с братом Кузей обняли его, легли вместе на сани, накрылись тулупом, и так всю ночь и пережидали ненастье.
Степан был сапёром роты. Он всегда шел впереди, разглядывая каждый бугорок, каждую неровность дороги. Множество мин обнаружил Стёпа, используя свой щуп и ещё больше свое звериное чутье. В самом начале, по прибытии в роту, узнав, что он из донских казаков и стреляет, командир хотел сделать из него снайпера. Но Стёпа отказался:
– Товарищ лейтенант, не получится у меня в человека выстрелить, не сумею.
Туз недовольно хмыкнул, но настаивать не стал.
В боях за Батайск и Ростов третья рота не оставила ни одного раненого, ни одного погибшего. Как бы не было тяжело под дождём и пуль и осколков, вытаскивали бойцы своих братьев. Доставали из-под завалов у ростовского вокзала и из ледяной донской воды. Со слезами хоронили в наскоро вырытых братских могилах. Раненых отправляли в санбат, оттуда в госпиталь. Когда Ростов освободили, от третьей роты только половина осталось. Погибли весёлые братья грузины – Шота и Георгий, смертельно ранило кабардинца Васю, убил снайпер осетина Серго. С тяжелым ранением увезли в госпиталь Даню. Комроты Туз постарел, казалось, лет на десять, сделавшись ещё более жёстким и немногословным. За взорванный в Ростове немецкий танк Степана наградили медалью «За отвагу». Сам Стёпа это за подвиг не считал, однако командир сказал, что сапёр спас бойцов роты от гибели. Появившийся танк тогда собирался выстрелами разнести дом, где остатки третьей роты отстреливались от окружающих немцев. Когда вражеская машина приблизилась, батя, взглянув на тех, кто был рядом, простился со всеми:
– Прощайте, хлопчики, настало время смерть принять.
Однако Стёпа будто готовился к встрече с танком. Достав из вещмешка связку из гранат и взрывчатки, он пробрался к вражескому танку и кинул связку на двигатель. Родня была спасена.
Не отдохнув толком в Ростове и даже не получив пополнения, рота, как и вся их 159-я стрелковая бригада отправилась дальше гнать немцев на запад. Получили задачу пробивать оборону врага на реке Миус.
Здесь на Миус фронте застали Степана Чертостопа известия из дома. Писала мама из недавно освобождённой станицы. В письме сказала, что живёт теперь у сестры, так как их курень и весь хутор Чертостопов сожгли румыны. И еще написала, что вернувшийся в станицу казак – инвалид сказывал, что батю и брата Кузьму убили немцы в бою под Туапсе. Стёпа, много раз перечитав письмо, всякий раз думал, что теперь батю, брата, и всю родню, заменили ему товарищи из третьей роты. Здесь в ротных блиндажах на Миусе под Матвеевым Курганом был его настоящий дом.
С рассветом 3-й роте предстояло начать наступление у реки Миус. Но для этого Стёпе было необходимо снять мины на пути у его товарищей. Вместе с Ваней и ещё двумя бойцами они за полночь переправились через замёрзшую реку и принялись за дело. Ночь была безлунная, ветреная. Всё небо было затянуто снежными тяжелыми тучами. Одну за другой снимали они мины- лягушки. И в этот момент Степана сильно толкнуло и через мгновение обдало кипящим воздухом и ударило по голове так, что каска зазвенела колоколом. Он почувствовал страшный удар по правой ноге, затем и по левой. Падая сапёр третьей стрелковой роты Степан Чертостоп успел подумать, что на этот раз его похоже убили.
Очнулся Стёпа в родном блиндаже. Укрытый тулупом он лежал рядом с самодельной печкой-буржуйкой, в которой весело трещали дрова. Голова кружилась, болели ноги, горело пламенем лицо. Он догадался, что ночью совсем рядом с ним сработала немецкая машина ловушка. Его контузило, обожгло, посекло ноги. Ну как товарищи вытащили его обратно? Как переправили через реку? Вслед за этими мыслями пришли сразу и другие. Теперь его должны будут отправить из родной роты в госпиталь. А оттуда… Оттуда куда распределят. Степе этого не хотелось. Не хотелось ещё раз терять братьев, батю, командира…
Будто услышав его мысли, в блиндаж зашел санинструктор.
– Рота не смогла даже через Миус перейти, – доложил он обстановку, – а ты давай собирайся в санбат.
– Нельзя мне в санбат, – тихо, почти шепотом сказал Стёпа – лучше здесь, дома, в роте меня подлечи, братец. Санитар едва заметно кивнул. Он сразу все понял.
Третью роту вместе со своей 159-й бригадой отводили в тыл на переформирование и отдых. Не сумев сходу прорвать неприступный вражеский Миус Фронт, потрепанная в штурмах пехота отходила, уступая место новым свежим частям. Стёпа удобно лежал на сельской телеге, заботливо укрытый тулупом, щурясь на весеннее солнышко. Раны на ногах начали затягиваться. Но голова по-прежнему болела, мысли путались, а в ушах был нескончаемый звон сотен визгливых колокольчиков. Будто большое коровье стадо бежит, звеня бубенцами, по бесконечному полю. Рядом с повозкой шли братья, третья рота. Шёл Ваня в своей изодранной снизу подгоревшей шинели. Он курил самокрутку одну на двоих с санинструктором Сашей. Чуть впереди, закинув за спину карабин, топал батя, Петрович. Его ушанка на рыбьем меху съехала на затылок, и он напоминал степе отца. Его батя любил точно так же, на затылке, носить свою казачью папаху.
Неожиданно чья-то нежная ладонь прикоснулась к Стёпиному лбу. Это была не грубая сухая рука солдата, а тёплая мягкая материнская. Степан увидел, что на него с особой теплотой смотрит Екатерина Ивановна Лаврова, военврач санитарного батальона.
– Что с тобой? – участливо спросила она и, не дожидаясь ответа, сдвинула полушубок. Увидев ноги Степана, перебинтованные с проступившими то тут, то там пятнами крови, врач нахмурила тёмные красивые брови и крикнула
– Санитара роты ко мне!
Сашка был тут как тут.
– Почему бойца с такими тяжелыми ранениями не отправили в санбат? А если гангрена, заражение? Под трибунал захотели?! – Екатерина Ивановна на ходу отчитывала сан инструктора.
Сашка виновато пытался оправдаться, говоря, что рана совсем не тяжелая, кости целы. Степан взял правой рукой за запястье Екатерину Ивановну. Она не одернула руку, а, замолчав, посмотрела на него. Военврач увидела щуплого, белобрысого, с веснушками на бледном лице паренька с медалью «За отвагу» на латанной гимнастёрке. В глазах этого солдатика блестели слёзы:
– Доктор, поймите, не хочу я терять товарищей. Увезут в санбат, оттуда в госпиталь – и прощай часть, а я с ней столько прошагал. Доктор, поймите – голос Степана был тихим, жалобным, – родная мне эта рота стала, ротушка моя.
– Хватит! – Вдруг оборвала его Лаврова, чувствуя, что вот-вот расчувствуется, – сейчас же на стационарное лечение!
Но Стёпа не сдавался.
– Не могу я, доктор, бросить роту свою… Как вы это не поймёте? Рана у меня пустяковая… Кость цела. Завтра встану и в бой. Вокруг повозки собрались бойцы третьей.
Они с сочувствием смотрели на Стёпу и с неодобрением на врача. Кое-кто, поддерживая побратима, пытался уговорить Лаврову. Она была неумолима.
– Я доложу самому комбригу!
– Кому нужен комбриг?! – неожиданно раздался громкий строгий голос откуда-то сзади. Все обернулись. На дороге стоял невысокого роста чернявый офицер. Достаточно молодой, прямой красивый нос, живые карие глаза. Это был новый командир бригады подполковник Михаил Ильич Дубровин.
– Видали, братцы, – шепот пошёл среди бойцов, – новый комбриг, взамен полковника Булгакова прислали. В Сталинграде, говорят, у самого Ерёменко служил.
– О чем шепчетесь? – прямо спросил комбриг у бойцов роты.
Петрович, глядя прямо на Дубровина ответил за всех:
– Да здесь такое дело, Стёпа, наш сапёр, геройский парень, слегка ранен и хочет у нас в роте отлежаться, чтоб в госпиталь не ехать. Боится, что обратно оттуда в нашу роту не попадёт. А рота для него всё: и семья, и дом. А товарищ военврач и слышать ни о чем не хочет!
Подполковник взглянул на Лаврову вопросительно. Та стала объяснять. Комбриг слушал девушку, то суровел лицом, то глядел на неё с улыбкой. Затем, хитро щуря глаза, спросил:
– А что, доктор, если в самом деле не вернётся солдат в роту? Подумайте, ведь рота – его родной дом. А кто бежит из дома? Плохой семьянин. Правда?
– Правда! Так и есть! – оживились бойцы – мы в нашей роте как одна семья.
– Вот и мужики подтверждают, – улыбнулся комбриг, – человек всегда должен возвращаться домой, в семью. За дом, за семью и воюем. Бойцы замолчали. Каждый задумался над словами командира. Дубровин тоже молчал, глядя на простые закопченные войной лица красноармейцев. Да, это действительно была семья. Фронтовая, крепкая, дружная. Такая, которая не бросит, не придаст, и все одолеет.
– А вопрос ваш, товарищ старшина, – комбриг похлопал Петровича по плечу – как и где лечить геройского парня Стёпу, не в моей компетенции. Я не врач и степень его ранения оценить не могу. Но могу я другое. Дам направление вашему Степе – командир посмотрел на привставшего сапёра – и в этом направлении напишу, чтобы после госпиталя направили его прямиком обратно в третью стрелковую роту. И лично за этим прослежу. Комбриг вполголоса отдал команду майору, своему замполиту и зашагал дальше по фронтовой дороге.
– Спасибо, большое спасибо! – кричали ему вслед бойцы.
Военврач Лаврова что-то писала на листочке санинструктору и тот послушно кивал головой. Степан же, успокоившись, в мыслях стал готовиться в госпиталь и прощаться со своей третьей ротой. Впереди ещё были пять суровых месяцев непрекращающихся боёв на Миус фронте и два долгих года войны.
____________________________
Подписывайтесь и читайте новые рассказы первыми!
Мой тгк: t.me/akudryakov Мой ВК: vk.com/miysfront