Не родись красивой 236
Начало Ольга прикрыла рот ладонью, отвернулась, но было поздно. Слёзы хлынули сразу, горячо, беспомощно, будто весь вечер только и ждали, когда он спросит.
Николай положил на стол ложку.
— Что случилось?
Ольга долго не могла ответить. Только мотала головой, стараясь вдохнуть, успокоиться, взять себя в руки. Николай пересел ближе, положил ладонь ей на плечо.
— Оль, говори.
— Сегодня… — начала она и снова замолчала. — Сегодня в больницу привезли семью.
Николай нахмурился.
— Какую семью?
— Мужа с женой. И двоих детей. Совсем маленьких. Погодки… мальчик и девочка.
Она вытерла лицо, но слёзы всё равно катились.
— Молодые они, Коля. Совсем молодые. Девчонка эта… жена… ей, может, чуть за двадцать. А мужу ненамного больше. Их из бани привезли. Угорели. Видимо, трубу закрыли рано, надышались угарным газом.
Николай тяжело выдохнул.
— Живы?
— Живы. Но… — Ольга сжала пальцы. — Вряд ли их спасут.
— Врачи так сказали?
— Врач сказал: тяжёлые. Очень тяжёлые. Надежды почти нет.
За стеной кто-то громко засмеялся, потом сразу стих. В их комнате стало ещё тише.
Николай смотрел на Ольгу, и лицо его становилось серьёзным, каменным.
— А дети?
— Дети… — Ольга закрыла глаза. — Коля, если бы ты их видел.
Она говорила уже быстро, будто боялась, что, если остановится, силы кончатся.
— Девочка только родилась. Ну совсем крошка, Марусей зовут. А мальчик на год старше. Ванечка. Он ещё толком говорить не умеет. Всё маму зовёт. «Ма… ма…» И плачет. Его берут на руки — он выгибается, кричит. Не понимает ничего. Думает, мама где-то рядом, просто не идёт.
Ольга прижала платок к губам.
— А девочка… она такая маленькая, Коля. Красная вся, слабенькая. Кричит тоненько, будто котёнок. Ей соску дают, а она захлёбывается, ищет… мать ищет, понимаешь?
Николай молчал.
Ольга посмотрела на него сквозь слёзы.
— Они такие несчастные. Никому не нужные там. Санитарка и рада бы побыть с ними, да у неё палаты больных. Нянька одна на всех. А они плачут. Оба. Мальчик за сестру хватается, сам маленький, а всё к ней лезет, будто защитить хочет.
— Оля…
— Коля, давай их возьмём к себе.
Она сказала это сразу, прямо, почти без дыхания — как человек, который уже весь день носил в себе эти слова и больше не мог удерживать.
Николай медленно поднял глаза.
— К нам?
— Да.
— Оля, подожди.
— Нет, ты только послушай.
— Я слушаю. Но родители ещё, может быть, выживут.
— Выживут — слава Богу. Тогда они с ними останутся. Пусть только выживут! — Голос её дрогнул. — Но если нет, Коля? Если они умрут? Куда детей? В приют? Ты знаешь, что это такое.
Он не ответил сразу.
Ольга увидела это и подалась к нему через стол.
— Когда я к Пете ходила, я видела таких малышей. Одна воспитательница на двадцать человек. И они маленькие, плачут, ждут своей очереди, когда к ним подойдут. И эти такие же маленькие. Даже меньше. Коля, я сегодня смотрела на них и думала: ну разве можно их отдать в казённые руки?
Николай провёл ладонью по лицу.
— Оля, это не котёнка с улицы принести.
— Я знаю.
— Двое детей.
— Знаю.
— Один грудной.
— Знаю.
— У нас одна комната.
— Зато тёплая.
— Мы оба работаем.
—Но другие как-то справляются.
— Денег…может не хватить.
— Проживём. Ты работаешь, я работаю. На себя меньше будем тратить.
Николай посмотрел на неё с болью.
— Оля, ты сейчас не разумом говоришь.
— А чем?
— Сердцем.
— А разве сердце врёт?
Он замолчал.
Она вдруг встала, обошла стол и опустилась перед ним на корточки, взяв его руки.
— Коля, милый, я не прошу сейчас бежать и забирать. Я понимаю: надо узнать, что с родителями. Надо всё по закону. Надо разрешение. Но если они останутся сиротами… давай попробуем. Только попробуем. Не отворачивайся от них сразу.
Николай сжал её пальцы.
— Я не отворачиваюсь.
— Тогда скажи, что подумаешь.
— Я думаю.
— Нет. Ты боишься.
Он горько усмехнулся.
— А ты не боишься?
Ольга задержала дыхание.
— Боюсь.
— Чего?
Она посмотрела на стол, на лампу, на пустой угол у окна.
— Что ты скажешь нет.
Николай опустил голову.
Некоторое время слышно было, как потрескивают дрова в печи. Ольга сидела у его колен, всё ещё держа его руки, и в её лице было столько мольбы, что ему становилось страшно. Не за детей даже. За неё.
Он вспомнил, как ещё недавно она говорила про пустую комнату. И вот теперь будто в эту пустоту вдруг ворвался чей-то детский плач — и она уже не могла от него отступить.
— Оля, — сказал он тихо, — ты их видела один раз.
Она вздрогнула.
— Да.
— Один день.
— Да.
— А говоришь так, будто они уже наши.
Она не ответила. Она так чувствовала.
Но этого она Николаю не сказала.
Не сказала, как после обеда санитарка, измученная, с красными руками, сунула ей свёрток и почти взмолилась:
— Подержи, Ольга Николаевна, а? Хоть пять минут. У меня там старик с перевязкой, а эта кричит — сил нет.
И Ольга взяла.
Сначала неловко, осторожно. Девочка была лёгкая, почти невесомая, но горячая, живая. Личико сморщенное, ротик раскрыт, кулачки прижаты к груди. Она плакала, пока Ольга не прижала её к себе. Потом вдруг затихла, шевельнулась, уткнулась щекой в её грудь.
У Ольги тогда внутри что-то оборвалось.
Не больно — нет. Наоборот, так сладко и страшно, что она едва устояла.
— Тише, Марусенька, тише, — прошептала она, сама не понимая, откуда взялось это имя на губах.
Потом ей дали соску. Ольга кормила девочку, сидя в маленькой сестринской, где пахло лекарствами. Маруся сосала жадно, сбивалась, снова искала соску, а Ольга смотрела на её крошечные ресницы, на тёмный пушок на голове и чувствовала невозможное, запретное, горячее:
«Моя».
Она испугалась этой мысли.
Но мысль уже жила.
И теперь, сидя перед Николаем, Ольга боялась сказать ему об этом. Боялась, что он увидит не просьбу, а безумие. Боялась, что он пожалеет её, как больную. А она не больной себя чувствовала. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной.
— Я не говорю, что они наши, — сказала она наконец. — Я говорю: если у них никого не останется… пусть у них будем мы.
Николай медленно встал, помог ей подняться.
— Сядь. Замёрзла вся.
— Я не замёрзла.
— Замёрзла.
Он накинул ей на плечи шаль. Она покорно села, но глаз с него не сводила.
— Коля.
— Что?
— Ты сердишься?
— Нет.
— Правда?
— Правда.
— Тогда почему молчишь?
Он подошёл к печи, поправил кочергой поленья. Искры взметнулись и погасли.
— Потому что думаю, как жить дальше, если сказать да.
Ольга замерла.
— Значит… ты не отказываешь?
Николай повернулся. Лицо у него было усталое, серьёзное, но мягкое.
— Я говорю: надо узнать. Кто они. Есть ли родня. Что скажут врачи. Что будет с родителями.
— Я узнаю.
Она резко поднялась.
— Коля…
— Только не плачь опять.
Она подошла к нему, остановилась совсем близко.
— Ты правда не против?
— Правда.
Ольга закрыла лицо руками. На этот раз она плакала не так горько. Только плечи её дрожали, и Николай понял: это уже не одно отчаяние. Это надежда. А надежда иногда страшнее боли, потому что её можно потерять.
Продолжение