В марте, когда начал таять снег, в Березовку неожиданно приезжает мать Александра Ивановича — немолодая, болезненная женщина, решившая увидеть сына и ту, из-за которой он отказался от карьеры. Первая встреча Глаши с будущей свекровью проходит холодно, почти враждебно. Но Марфа Васильевна своим простым крестьянским радушием и Глашино смирение постепенно смягчают городскую барыню. К Пасхе она даёт благословение, а на прощание, уже в экипаже, шепчет сыну: «Она лучше нас с тобой. Береги её».
Март в Березовке выдался дружный — с самого начала снег начал оседать, по оврагам зажурчали ручьи, и крыши запели свою бесконечную, монотонную песню капели. Дороги развезло так, что ни пройти, ни проехать, и деревня замерла в томительном ожидании настоящей весны — той, когда всё вдруг распустится, зазеленеет, задышит.
Александр Иванович в эти дни был спокоен, но радостен. Он знал, что до венчания осталось меньше месяца — договорились с отцом Павлом на Красную горку, — и это знание наполняло его тихой, ровной светлотой, какую он испытывал только в детстве, перед Рождеством, когда мир вдруг становился загадочным и добрым одновременно.
Глаша шила себе платье — не белое, как у барышень, а простое, ситцевое, с мелким цветочком, — и в эти вечера, когда она сидела у лампы, склонившись над иголкой, Александр Иванович смотрел на неё и не мог наглядеться. Он пробовал читать, но строки сливались, и он закрывал книгу, и они сидели молча, только иголка постукивала да сверчок за печкой вёл свою бесконечную песню.
— Хорошо нам будет? — спросила однажды Глаша, не поднимая глаз.
— Хорошо, — ответил он. — Не может быть иначе.
— Ты не обманываешь?
— Зачем мне тебя обманывать, Глаша? Я сам себя обманывал годами — хватит.
И вдруг, в конце марта, когда, казалось, всё уже решено и ждать осталось только тепла, пришло письмо — на этот раз не от матери, а от соседки, которая сообщала коротко и взволнованно: «Варвара Петровна выехала к вам. Поездом до Глуховки, а дальше, говорит, доберусь. Ждите. Держитесь».
Александр Иванович побледнел. Мать, больная, немолодая, в такую распутицу — в глухую деревню, где ни фельдшера, ни аптеки, ни приличной дороги? Зачем? Неужели так и не простила? Неужели ехала с проклятием?
Глаша, увидев его лицо, подошла, взяла из рук письмо, прочитала, шевеля губами, и сказала спокойно:
— Что ж, значит, так надо. Примем.
— Она… она может быть резкой, — начал Александр Иванович. — Она не понимает, какая ты. Она…
— Она — твоя мать, — перебила Глаша. — Для меня уже святое. Не бойся. Мы поладим.
Когда экипаж — нанятый за большие деньги в городе — въехал в Березовку, солнце уже садилось. Варвара Петровна, маленькая, худая, в траурном платье и шляпке с вуалью, с трудом вылезла из повозки и огляделась. Избы, грязь, куры на улице, запах навоза и дыма — всё это, видимо, поразило её, потому что она долго молчала, потом спросила:
— И здесь ты живёшь, Саша?
— Здесь, маменька, — ответил он, беря её под руку. — И это хорошее место.
— Что ж, посмотрим, — сказала она и, приподняв юбки, пошла к избе Марфы.
Встреча была холодной, как мартовский лёд. Варвара Петровна окинула Глашу взглядом, который умеет быть таким острым, что режет больнее ножа, и сказала:
— Так вот она, твоя невеста.
— Здравствуйте, Варвара Петровна, — тихо поздоровалась Глаша, кланяясь.
— Здравствуй, — ответила мать и, не сказав больше ни слова, прошла в горницу, где Марфа уже накрывала на стол.
Вечер прошёл в тяжёлом, напряжённом молчании. Варвара Петровна отщипнула кусочек хлеба, выпила полчашки чаю и заявила, что устала с дороги и ляжет спать. Глаша постлала ей на своей кровати, а сама пересеклась с матерью на печи — молча, без обид.
Ночью Александр Иванович не спал. Слышал, как скрипела кровать матери, как она вздыхала и, кажется, плакала в подушку. Под утро он не выдержал, подошёл к двери, постучался:
— Маменька, вы не спите?
— Заходи, — глухо ответила она.
Он сел на краешек кровати. В лунном свете, пробивавшемся сквозь заиндевевшее окно, мать казалась ему старой, больной и такой родной, что сердце разрывалось на части.
— Ты не сердись на меня, Саша, — сказала она. — Я приехала не враждовать. Я приехала посмотреть: из-за кого ты отказался от места, от карьеры, от всего? Что она такого — эта девка?
— Не девка, маменька, — твёрдо ответил Александр Иванович. — Невеста моя. Человек.
— Ну, человек, — вздохнула мать. — Погляжу завтра. А сейчас дай мне уснуть.
На другой день Варвара Петровна встала раньше всех. Она вышла на крыльцо, постояла, подышала свежим, ещё морозным воздухом и вдруг увидела Глашу — та колола дрова у поленницы. Колола ловко, споро, без надрыва, и её округлое, уже загоревшее под мартовским солнцем лицо было сосредоточенным и спокойным.
Варвара Петровна смотрела, смотрела, потом спросила:
— А тяжело тебе, дочка?
Глаша подняла голову, вытерла рукавом пот со лба.
— Привыкла, Варвара Петровна. С малых лет учусь. Не жалуюсь.
— И не жалуешься, вижу, — ответила мать и ушла в избу.
За завтраком она разговорилась с Марфой. Они обсуждали хозяйство, погоду, болезни и лекарства, и в этом разговоре, таком простом, таком человеческом, не было ни враждебности, ни натянутости. Александр Иванович сидел и не верил своим ушам.
На третий день Варвара Петровна сказала:
— Глаша, покажи мне свою деревню. Сходим к реке, что ли. Саша, ты сиди, мы сами.
Они ушли. И шли долго — больше часа. О чём говорили — осталось тайной. Но когда вернулись, Глаша улыбалась, а Варвара Петровна, обычно сдержанная на чувства, вдруг подошла к сыну, обняла его и сказала:
— Женись, Саша. С Богом. Она хорошая. Лучше, чем мы с тобой.
— Маменька… — начал он.
— Что — маменька? — перебила она. — Я не слепая. Я вижу, как она тебя любит. И как ты на неё смотришь. Давно я тебя таким не видала — живым. Спасибо ей за это.
Перед Пасхой Варвара Петровна уехала. Прощаясь, она долго держала Глашину руку в своих, сухих, тёплых ладонях, потом поцеловала её в лоб.
— Пишите мне, — сказала. — Оба. Саша писать умеет, ты тоже научилась. Пишите. Я ждать буду.
Экипаж тронулся, заскрипел колёсами по набухшей земле. Александр Иванович и Глаша стояли на крыльце, глядя вслед, и ветер, тёплый, мартовский, трепал их волосы.
— Ну вот, — сказал Глаша. — И ты боялся.
— Я боялся, — кивнул он. — Боялся, что она не поймёт.
— Она поняла, — тихо сказала Глаша. — Потому что мать. А матери всё понимают. Рано или поздно.
Он обнял её, и они стояли так долго, пока экипаж не скрылся за поворотом, за берёзами, за полем, где дымился уже чёрный, напитавшийся водой снег. А потом солнце выглянуло из-за туч, и всё вокруг — и голые ветки, и мокрая земля, и лужи, и само небо — засияло таким светом, будто сама жизнь улыбалась им, благословляя на долгую, трудную, но такую желанную дорогу.
«Скоро Пасха, — подумал Александр Иванович. — А потом — Красная горка. Венчание. И жизнь — настоящая, наша, общая». Он прижал Глашу к себе, и на душе у него было солнечно и спокойно, как в это утро, когда зима отступает, и всё ждёт — всего лишь несколько дней, и земля расцветёт.
Продолжение тут
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :