Февраль приносит оттепель, и вместе с ней — письмо от матери Александра Ивановича из города. Она зовёт сына назад, сообщая, что для него нашлось место в губернской гимназии с хорошим жалованьем. Учитель мечется между долгом перед одинокой матерью и любовью к Глаше. После разговора с деревенским священником отцом Павлом он принимает решение остаться. Глаша, узнав об этом, впервые сама обнимает и целует его — при всех, не стесняясь.
Февраль выдался на редкость смурной — с оттепелями, с ледяными дождями, с тем мокрым, липким снегом, который налипает на ветки и валит их под тяжестью. Дороги развезло так, что из деревни нельзя было выехать ни в город, ни на ближайший полустанок. Сидели по домам, топили печи, пили кипяток с травами и гадали: ранняя будет весна али поздняя.
Александр Иванович в эти недели как-то притих, задумался. Он часто смотрел в окно, на мокрые берёзы, на серое, низкое небо, и лицо его было тревожным, будто он ждал чего-то — не то беды, не то вести. Глаша замечала это, но не спрашивала. Боялась услышать то, что уже угадывала сердцем.
В середине месяца почтальон — кривоногий солдат Семён — на лыжах добрался до Березовки и принёс несколько писем. Одно из них — на имя учителя, с городским штемпелем, в плотном конверте, заклеенном заботливо и строго. Александр Иванович узнал почерк матери, побледнел и ушёл с письмом в свою каморку.
Глаша не пошла за ним. Она осталась у печи, помешивая горшок со щами, и ждала. Сердце её колотилось глухо и часто, как заячий хвост о землю.
Он вышел через час. Лицо его было серым, усталым, и в глазах стояло то выражение, которое Глаша боялась больше всего на свете — выражение боли и выбора.
— Что там? — спросила она тихо, чтобы не спросила Марфа, которая возилась в сенях.
— Письмо от матери, — ответил он так же тихо. — Она больна, Глаша. Одна. Просит вернуться. Нашла мне место в губернской гимназии. Жалованье — втрое против здешнего.
Глаша молчала. Щи в горшке булькали, и пар поднимался к потолку, застилая её лицо влажной пеленой.
— И вы поедете? — спросила она наконец.
— Не знаю, — сказал он. — Я не знаю, Глаша.
Она отвернулась и принялась резать хлеб — длинными, неровными ломтями, хотя никто не просил.
Весь тот день они не разговаривали. Александр Иванович ходил по избе, садился, вставал, брал книгу и тотчас бросал. Подошёл к окну, постоял, отошёл. Марфа Васильевна, видя эту немую муку, не лезла с вопросами — только вздыхала и ставила на стол чайник, который никто не пил.
К вечеру учитель надел полушубок и шапку, сказал: «Я скоро», — и вышел. Глаша глянула в окно — он шёл к церкви, где жил отец Павел.
Священник встретил его на крыльце — высокий, худой, с редкой седой бородой, в старой рясе, подпоясанной потёртым кушаком. Он не удивился, будто ждал.
— Заходи, Александр Иваныч, — сказал он. — Холодно на улице говорить.
Они сели в боковушке, за деревянным столом, покрытым скатертью с петухами. Отец Павел налил чаю из самовара, поставил банку с мёдом.
— Ну? — спросил он, прихлёбывая горячую, обжигающую жидкость. — Что стряслось?
— Письмо от матери, — глухо сказал Александр Иванович. — Больна. Зовёт назад. Место дают хорошее. А здесь... вы знаете.
— Знаю, — кивнул священник. — Глаша.
— Да.
Отец Павел помолчал, глядя на образ Спаса в углу, потом заговорил не спеша, как рассуждают о вещах решённых, но требующих слов:
— Ты, Александр, человек книжный, учёный. Привык мерить всё циркулем и линейкой. А жизнь — она не циркуль. Она — живая. Мать у тебя одна?
— Одна. Отец умер давно.
— Стало быть, долг перед ней. А перед Глашей — какой долг? Обещал — жениться. Обещал?
Александр Иванович опустил голову.
— Обещал.
— Поедешь — сломаешь одну жизнь. И не только Глашину. Свою тоже. Останешься — мать огорчишь, может, навек. Вот тебе и дороги.
— Что же мне делать, отец Павел?
Священник вздохнул, поскрёб ногтем восковую каплю на скатерти.
— А ты спроси себя: куда тебя сердце тянет? Не разум, не страх, не жалость — а сердце. К матери — по любви? Или по чувству долга, которое тебе с детства вдалбливали?
— Не знаю, — прошептал Александр Иванович.
— Знаешь, — твёрдо сказал отец Павел. — Просто боишься себе признаться.
Долгое молчание. За окном стучала капель — февраль капризничал, то морозил, то оттаивал.
— К Глаше, — наконец выговорил Александр Иванович. — Тянет к Глаше. И когда думаю о ней — лёгкость. А когда о матери — тяжесть. Не потому что не люблю мать, а потому что... что?
— Потому что она тянет тебя в прошлое, — сказал священник. — А Глаша — в будущее. И выбирать всегда трудно. Но ты уже выбрал. Ты просто не сказал это вслух.
Вернулся учитель затемно. В избе горела лампа, и Глаша сидела за столом, не пряжа, не шила, а просто сидела, сложив руки. Увидела его, и в глазах её затеплилась надежда — робкая, как свеча на ветру.
— Ну? — спросила она.
— Я остаюсь, — сказал Александр Иванович. — Я напишу матери. Объясню. Приеду летом, когда школа кончится. А сейчас — остаюсь. Здесь моё место.
Глаша закрыла лицо руками, плечи её задрожали — не то от слёз, не то от облегчения. Александр Иванович стоял, не зная, что делать, потом шагнул к ней, обнял, прижал к себе. И она не отстранилась — впервые за всё время, впервые без стеснения, без девичьего «не надо». Обняла его в ответ, уткнулась лицом в грудь и прошептала:
— Саша. Сашенька. Родной мой.
Из кухни выглянула Марфа Васильевна, увидела эту картину и мгновенно скрылась — только занавеска колыхнулась. Загремела посудой — не зло, а так, будто говорила: «Я ничего не вижу, ничего не знаю, занимайтесь своим делом».
В ту ночь они долго сидели втроём — учитель, Глаша и Марфа — за самоваром. Разговаривали о пустяках — о том, что подморозит к утру, что пора бы семена на рассаду высевать, что Мишка-сосед вчера бычка прикупил — хороший бычок, породистый. И в этих пустяках, как в мутной речной воде, отражалось что-то большое, важное, несказанное.
Потом Глаша ушла спать, Марфа тоже. Александр Иванович остался один, сел за стол, развернул лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал писать:
*«Дорогая моя маменька…»*
Писал долго, трудно, зачёркивал, переписывал. Рассказывал о школе, о детях, о деревне, о счастье, которое нашёл. И о Глаше — просто, без лишних слов: «Есть здесь одна девушка. Хорошая. Мы любим друг друга и хотим обвенчаться весной». Написал, перечитал и подумал: «Что она ответит? Рассердится? Обидится? Или поймёт?»
Сложил письмо в конверт, надписал адрес — тоже криво, непривычно — и убрал в стол.
— Готово, — сказал он в пустоту.
И пустота ответила тишиной — тёплой, как печь, которой затопили на ночь.
На другой день, в воскресенье, после обедни, Глаша подошла к нему на паперти — при всех, не прячась, — и сказала громко, чтобы и те, кто осуждал, и те, кто сомневался, и те, кто просто любопытствовал, слышали:
— Александр Иваныч, а вы придёте сегодня блины есть? Мать напекла.
— Приду, — ответил он так же громко.
И они пошли рядом — он в своём потёртом пальто, она в ситцевом платье, накинув полушубок, — по деревенской улице, мимо изб, мимо колодца, мимо баб, которые перестали шептаться и смотрели им вслед с уважением.
Зимнее солнце — низкое, но ослепительно яркое — било прямо в лица, снег искрился под ногами, и на душе у Александра Ивановича было так светло, как не было, кажется, никогда. Он шёл и знал, что выбор сделан, что назад дороги нет и что он не хочет назад — ни за какие гимназии, ни за какие жалованья, ни за какой городской комфорт.
Вечером, когда Глаша провожала его до крыльца — уже не таясь, уже взяв под руку, — она сказала:
— Саша, ты не бойся. Мать твоя поймёт. Я ей письмо напишу. Сама. Пусть неграмотно, пусть с ошибками, но от сердца. Она поймёт.
— Ты? — удивился он. — Сама?
— А что? — улыбнулась она. — Ты меня полгода учил, поди не зря. Как-нибудь осилю.
Он засмеялся — счастливым, свободным смехом, вышел на мороз и долго стоял на крыльце, глядя, как в черном небе зажигаются звёзды — одна, вторая, десятая. Маленькие, далёкие, но такие же живые, как он сам.
Весна была уже близко. Он чувствовал её по воздуху, по тому, как по ночам потрескивал лёд на реке, по тому, как пахло сыростью и оттепелью. И в этой близости весны ему чудилось обещание — то самое, которое он ждал всю жизнь и теперь, кажется, дождался.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :