Знакомство Вероники и Аркадия случилось совершенно банально — в продуктовом супермаркете у витрины с замороженными полуфабрикатами. Вероника тогда как раз прикидывала, что лучше взять на ужин: то ли хинкали с бараниной, то ли классические пельмени, а Аркадий, оказавшийся рядом, решил посоветоваться с ней по поводу выбора вареников с вишней. Завязался разговор, который перетек в кофе в соседней кофейне, потом в прогулки по вечерам, а через три недели бурного общения и четыре свидания Вероника уже не представляла, как раньше жила без этого высокого, бородатого мужчины.
Аркадий оказался тем ещё фруктом — обаятельным, разговорчивым и удивительно быстро въехавшим в её однокомнатную квартиру на седьмом этаже. Как это произошло — никто не понял. Просто в один прекрасный день Вероника вернулась с работы, а у неё в ванной уже лежал его бритва, в стакане с зубной щёткой появилась еще одна, а на полке появилась банка растворимого кофе, который она терпеть не могла из-за кислого послевкусия.
«Я решил остаться на пару дней, если ты не против», — сказал он с такой интонацией, будто делал ей королевское одолжение. И Вероника, счастливо улыбнувшись, кивнула, потому что ей нравилось чувствовать рядом тепло, дыхание и даже чужие носки.
Она с самого начала не скрывала своей главной страсти — еды. Не просто еды, а именно процесса поглощения чего-то вкусного, жирного, сытного, иногда абсолютно неприличного по меркам диетологов и фитнес-блогеров. Вероника работала в небольшом бизнес-центре, и весь её день состоял из перекусов: утром — два бутерброда с маслом и красной рыбой, в обед — полноценный суп и второе, которое она приносила в огромном контейнере, после работы — что-нибудь из пекарни напротив офиса, а вечером — дома настоящий пиршественный разгул. Она не была толстой, нет — крупная кость, широкие бёдра и грудь четвёртого размера создавали иллюзию пышности, но на самом деле Вероника была просто крепкой, здоровой женщиной, которая не видела смысла морить себя голодовками ради призрачного идеала.
Аркадий, работавший на стройке прорабом, тоже любил поесть, но как-то иначе — мужскими порциями, с акцентом на мясо и картошку, без всяких там сантиментов в виде десертов и сладких булочек. Первый месяц их совместной жизни прошёл на удивление гладко именно потому, что они практически не ели вместе. У него была ненормированная смена: то утром убегал чуть свет, возвращался к обеду, то работал допоздна и приползал в час ночи голодный как волк. У неё свой график — с девяти до шести, но с возможностью уйти пораньше. В итоге они заставали друг друга либо на кухне во время перекуса, либо уже в постели, когда один ел перед телевизором, а второй досматривал сны.
— Ты ужинать будешь? — кричала Вероника из кухни, когда Аркадий только заходил в прихожую и громыхал армейскими ботинками.
— Да я уже перекусил на объекте с ребятами, шаурму брали, так что не надо, — отвечал он и шёл сразу в душ.
Или наоборот:
— А где твоя порция? — удивлялся он, видя на столе одну тарелку с макаронами по-флотски.
— А я только поела, не хочу, — отмахивалась Вероника.
Так и жили — врозь, но вроде бы рядом. Никто никому не мешал, никто никого не ограничивал. Вероника уже начала подумывать о том, чтобы подарить Аркадию ключи от квартиры и окончательно признать его сожителем, а не просто гостем, оставшимся на пару дней. Но судьба, как это часто бывает, любит шутить зло и неожиданно, расставляя на пути идиллических отношений подставы.
Это случилось в субботу, ближе к двенадцати ночи. Вероника уже надела свою любимую пижаму с жирафами, намазала лицо ночным кремом и собиралась нырять в сериал про врачей, который смотрела исключительно ради саркастичных диалогов главной героини. Аркадий весь день провёл на какой-то стройке за городом, вернулся поздно, уставший, и, как выяснилось через пять минут после его прихода, дико голодный.
— Слушай, Вер, — позвал он с кухни, куда сразу же направился открыть холодильник, — есть чего? Я вечером какую-то дрянь съел, сосиски дешёвые с дошиком, до сих пор погано. А есть хочется аж зубы сводит.
Вероника выключила сериал, вздохнула и поплелась на кухню, потому что знала: если мужчина жалуется на голод, его надо кормить.
— Макароны могу сварить, с тушёнкой, или омлет с колбасой, — предложила она, открывая холодильник.
Аркадий сморщил нос, как ребёнок, которому предлагают манную кашу вместо пиццы.
— Не хочу макароны, хочу пельменей. Вон в морозилке лежат, те, которые ты на прошлой неделе купила, с говядиной, — сказал он, уже вытаскивая огромный пакет.
— Сварить? — уточнила Вероника.
— Ага. Свари мне двадцать пять штук, как раз на один зуб, — кивнул Аркадий и сел за стол, доставая из кармана телефон.
Вероника взяла кастрюлю, налила воды, бросила соль и закинула пельмени. Двадцать пять штук — это примерно двести пятьдесят граммов, нормальная порция для взрослого мужчины после тяжёлого рабочего дня. Но она вдруг поняла, что сама тоже хочет есть. Ещё днём у неё был перекус в виде двух пирожков с капустой и стакана кефира, потом она забыла поужинать, потому что засмотрелась какой-то дурацкой передачей, и сейчас организм требовал своего — жирного, сытного.
— И мне двадцать пять, — сказала она спокойно, высыпая вторую порцию из пачки.
Аркадий поднял бровь, но ничего не сказал. Может, подумал, что она решила приготовить про запас.
Пельмени сварились быстро. Вероника достала две глубокие тарелки и навалила пельмени, щедро полила их маслом, вытащила из холодильника банку сметаны и, не мелочась, выгребла полбанки мужу в тарелку, а остальное, то есть вторую половину, оставила себе.
— Сметану любишь, знаю, — прокомментировала она свои действия, когда Аркадий с расширенными глазами уставился на её тарелку.
— Ты... ты это сейчас будешь есть? — спросил он голосом, в котором смешались удивление, неверие и какой-то лёгкий ужас.
— А что мне, на завтра оставить? Они остынут, невкусные будут, — резонно заметила Вероника, уже поддевая вилкой первый пельмень и отправляя его в рот.
— Но там же двадцать пять штук! — не унимался Аркадий. — Ты, почти в час ночи собираешься сожрать двадцать пять пельменей? Я думал, ты максимум штук пять-семь съедаешь. Ничего себе ты пожрать!
— Аркаша, прекрати, — спокойно ответила Вероника, жуя пельмень и одновременно потянувшись за батоном, который лежал в хлебнице. — Во-первых, я голодная. Во-вторых, двадцать пять пельменей — это не Бог весть какая гора. Я и тридцать могу, просто фигуру берегу, на ночь не хочу перебарщивать. В-третьих, пельмени мои, сметана моя, так что дай поесть спокойно.
Аркадий некоторое время смотрел на то, как она уплетает пельмени с такой скоростью и аппетитом, что ему стало как-то не по себе. Он съел свою порцию молча, без особого удовольствия, хотя пельмени были действительно хороши — и мясо сочное, и тесто тонкое, и сметана жирная, фермерская, из лавки за углом. А Вероника доела, вытерла тарелку хлебом, потом отломила ещё кусок батона, намазала его маслом и достала из буфета пачку чайных булочек с корицей, которые специально приберегала к чаю.
— Чай будешь? — спросила она у мужа, уже заваривая заварник.
— Не, я спать, — буркнул Аркадий и ушёл в комнату, но долго не мог уснуть, ворочался и вздыхал.
Вероника же выпила чай, съела три булочки — одну за второй, вторую за третьей, — вымыла посуду, почистила зубы и легла спать с чувством глубокого удовлетворения, не понимая, почему её ужин вызвал такую странную реакцию.
Утром она проснулась, а Аркадий уже не спал. Мужчина сидел на кухне с чашкой кофе. Вероника зевнула, потянулась и вышла к нему в той же пижаме с жирафами, рассчитывая на обычное субботнее утро — поцелуй, новости, яичница с беконом. Но вместо поцелуя её встретил тяжёлый взгляд и фраза, сказанная с таким пафосом, будто он только что разоблачил международный заговор:
— Знаешь, я всю ночь не спал, всё думал. Ты вчера сожрала двадцать пять пельменей. Двадцать пять! В час ночи! И ещё булки с чаем. Это же... это же просто неприлично, сколько ты можешь съесть!
Вероника сначала подумала, что он шутит, и даже рассмеялась.
— Аркаша, ты чего? Серьёзно, что ли? — спросила она, наливая себе кофе.
— Абсолютно, — отрезал он и отодвинул чашку. — Ну, охренеть просто. Я смотрел на тебя и не узнавал. Ты в час ночи, как локомотив, всё в себя загружала. И даже не подавилась!
— Аркадий, прекрати истерику, — уже более твёрдо сказала Вероника, чувствуя, как начинает закипать злость. — Сколько раз ты сам при мне уплетал кастрюлю борща? Или вчера ты сожрал те же двадцать пять пельменей, между прочим. Чем я от тебя отличаюсь?
— Я мужчина! — выпалил он, вскакивая из-за стола так резко, что стул чуть не опрокинулся. — Мужчине можно, он энергию тратит, он на стройке таскает мешки с цементом. А ты кто? Ты... ты целый день на попе сидишь! Куда ты столько еды деваешь? У тебя что, глисты?
Это было уже слишком. Вероника поставила чашку с кофе, сложила руки на груди и посмотрела на своего сожителя таким взглядом, от которого обычно кассирши в пятерочке начинали нервно пересчитывать сдачу.
— Слушай сюда, дорогой, — сказала она ледяным голосом. — Я ем столько, сколько хочу. Когда хочу. То, что хочу. Мои деньги, моя еда, моя квартира. Ты здесь, между прочим, гость, а не хозяин. И если тебе не нравится, как я ем, то вали откуда пришёл.
Аркадий открыл рот, чтобы что-то возразить, но потом передумал, схватил свою куртку, натянул ботинки и вылетел из квартиры так быстро, что Вероника даже не успела моргнуть.
Она ждала его вечером. Не дождалась. Позвонила ему где-то в десять вечера.
— Ты где? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.
— У себя пока, — буркнул Аркадий. — Не волнуйся, я у родителей ночую. Не хочу пока возвращаться.
— Из-за пельменей? — не поверила Вероника.
— Из-за этой горы! — выкрикнул он в трубку. — У меня до сих пор перед глазами эта тарелка стоит — гора пельменей, гора сметаны, а ты сидишь, жрёшь, и глаза у тебя такие... такие довольные! Как у удава, который проглотил кролика! Меня это пугает, понятно? Это ненормально!
— Ты сейчас серьёзно? — переспросила Вероника, начиная подозревать, что он либо перегрелся на стройке, либо под чем-то съехал с катушек.
— Абсолютно. Я это тебе ещё вчера сказал. Двадцать пять пельменей на ночь — это диагноз. Ты бы ещё кастрюлю пельменного бульона выжрала, а потом полбуханки туда же запихала. Знаешь, мне кажется, у тебя расстройство пищевого поведения. Тебе к врачу надо.
Вероника молча сбросила звонок. Потом медленно поднялась, открыла холодильник, достала кастрюлю с борщом, который сварила ещё в четверг, сняла крышку, взяла половник и, стоя прямо у открытого холодильника, выхлебала половину кастрюли — густого, наваристого борща с капустой, свёклой и огромными кусками мяса, которые она специально резала крупно. Съела, вытерла рот полотенцем, вздохнула и почувствовала себя гораздо лучше.
На следующий день Аркадий снова не ночевал. Вероника сама ему позвонила — не потому что скучала, а потому что хотела поставить точку в этом спектакле.
— Ну что, ты надумал возвращаться или так и будешь из-за пельменей бунтовать? — спросила она без обычного своего тепла.
— Не знаю, Вер, я думаю, — ответил он блеклым голосом. — Я пытаюсь переварить ту картину, которую увидел. Ты пойми, я с женщинами жил, и никто из них в час ночи не жрал по двадцать пять пельменей. Максимум — огурчик порежут или йогурт выпьют. А ты... ты как солдат, честное слово. Я боюсь, что когда-нибудь проснусь, а ты холодильник целиком сожрала.
— Аркадий, ты дурак? — прямо спросила Вероника. — Ты вообще себя со стороны слышишь? Какой холодильник? Ты сам, когда мы в кафе ходили, заказывал себе два вторых и два салата, и это в обед! А ко мне в гости пришёл — я тебе полную сковородку картошки с грибами пожарила, ты всё съел и «спасибо» не сказал. Но когда я ем — это вдруг проблема?
— Ты не поняла, — вздохнул Аркадий. — Ты ешь так, как будто... как будто не можешь остановиться. В этом есть что-то животное. Мужчина хищник, ему положено много есть. А женщина должна быть нежной, воздушной, она пару штучек съела и наелась. А ты всю тарелку подчистую, ещё и хлебом вытерла. И булочки после. Это... это меня отталкивает.
Вероника закрыла глаза и сделала глубокий вдох, чтобы не заорать в трубку матом. Потом медленно выдохнула и сказала максимально спокойно, насколько могла:
— Аркадий, забери свои носки, бритву и эту банку вонючего растворимого кофе. Ключ от квартиры положи в щель почтового ящика. Потому что я не собираюсь встречаться с человеком, который считает мои пельмени и мою сметану поводом для нервного срыва. Ты, извини, дебил. Настоящий, конченый дебил. Я люблю жрать. Да, люблю. И что? Ты думаешь, я всю жизнь буду голодать, чтобы тебе нравиться? Катись к чёрту.
— Вер, ты погоди, не кипятись, — начал было Аркадий, но Вероника уже нажала отбой, зашла в чат мессенджера, увидела там три его непрочитанных сообщения с эмодзи грустной обезьянки, заблокировала его и пошла варить пельмени. Целую пачку.
Она сварила их, выложила на большую тарелку, достала вторую банку сметаны, налила себе стакан кефира, отрезала полбатона и включила тот самый сериал про врачей, который не досмотрела в роковую ночь. И пока она ела, методично, с наслаждением, запихивая в себя сочные пельмени и макая их в густую сметану, она чувствовала, как уходит не только физический голод, но и какая-то неловкость, которую Аркадий умудрился ей внушить за эти четыре месяца. Стыд за свой аппетит? Да пошёл он. Обида на то, что её тело кому-то не угодило? Тоже пусть катится.
Тут ей пришло сообщение с незнакомого номера. Видимо, Аркадий взял телефон у кого-то:
«Вер, ну давай поговорим. Я сам не свой, прости меня. Просто для меня это было неожиданно, я не хотел тебя обидеть».
Вероника прочитала, усмехнулась, доела последний пельмень, вылизала ложку с остатками сметаны и написала в ответ одно-единственное слово:
«Пельмени кончились».
Больше он не писал.
А спустя неделю Вероника встретила в том же продуктовом супермаркете у той же витрины с замороженными полуфабрикатами другого мужчину. Он весело и заинтересованно наблюдал, как она закидывает в тележку сразу три пачки пельменей, две пачки вареников с вишней и килограмм замороженных котлет. Он улыбнулся и сказал с таким откровенным, ничуть не скрываемым восхищением:
— Вот это аппетит! Уважаю, когда девушка хорошо кушает. Давай знакомиться? Меня, кстати, Виталием зовут.
Вероника посмотрела на него — крепкого, румяного, с добрыми глазами и животом, который нависал над ремнём джинсов ровно настолько, чтобы быть уютным, а не отталкивающим, — и ответила, пряча улыбку в воротник куртки:
— Слушай, Виталий, я тебя предупреждаю сразу: я люблю пожрать. И именно сейчас я еду домой и собираюсь съесть полкастрюли борща прямо из холодильника, а потом пельмени. Если тебе не нравится, иди своей дорогой.
Виталий расхохотался громко, так, что на них обернулись кассирши, и сказал, протягивая руку:
— Договорились. Я даже открою тебе эту кастрюлю сам и половник подам. А если ты булочки с чаем любишь, то я испёк вчера целый противень с корицей.
И Вероника поняла, что этот, кажется, то, что надо. Потому что настоящая любовь не в том, чтобы считать чужие пельмени, а в том, чтобы сидеть рядом, пить чай с булочками и радоваться, когда твоей женщине вкусно и хорошо. А те, кто считает, — пусть идут... в общем, пусть идут в то самое место.