Научные сверхдержавы, свобода науки и будущее академии — «Мыслить как учёный» #51

Как демография, экономика и институциональная имитация меняют глобальную науку, почему университеты и научные системы все больше унифицируются и что происходит с академической карьерой в мире, где разрыв между локальным и глобальным снова становится политическим фактом? В новом эпизоде «Мыслить как ученый» Ивар Максутов беседует с Михаилом Соколовым — социологом науки, который исследует академические рынки, глобальную невидимость и механизмы научного признания. Они обсуждают, что вообще можно назвать научной сверхдержавой, почему этот статус почти неизбежно теряется, как устроено напряжение между глобальной и туземной наукой и что на самом деле дает ученому позиция посредника между разными академическими мирами. А еще говорят о том, почему политическая свобода и научная продуктивность не всегда идут рука об руку, как университеты копируют друг друга, зачем странам нужны рейтинги и почему в изолированной системе особенно ценными становятся те, кто способен проложить мост наружу. Почему научная сверхдержава — это временный статус «Безусловно, если опираться на статистические критерии, то этот статус можно потерять. Даже можно пойти дальше: он почти неизбежно будет теряться всеми, кто владел им прежде. Просто потому что когда-то научными сверхдержавами были Англия, Франция и Италия, а потом эта институциональная модель стала копироваться по всему миру, как копировались и другие институты современного государства и капитализма. И естественно, страны, где было больше населения, каким-то образом перехватывали лидерство. Поэтому надежды Британии вернуть себе статус научной сверхдержавы — они примерно как надежды вернуть Британскую империю: мечтать, конечно, можно, но все говорит против этого». Почему наука не обязана следовать за демократией «Как ни странно, как ни печально это, возможно, звучит, политическая свобода и научная продуктивность, кажется, исторически вообще-то не очень связанные вещи. Германия в свой золотой век научный была сомнительной демократией, и ничего, как-то она справлялась. Здесь соблазнительно увидеть корреляцию, но ее нет. Можно себе представить какую-то идеологическую диктатуру, которая будет подавлять все, что ей не нравится, но это должен быть какой-то совершенно особый случай; в большинстве исторических примеров отношения между политическим режимом и научной сверхдержавностью оказываются очень неопределенными. Что влияет безусловно — это население, экономика и институциональное выравнивание». Почему научная сверхдержава — это фикция на карте «Научная сверхдержава, в смысле ассоциируемая со страной, — это некоторая фикция. Мы не можем представить себе научную активность как равномерно распределенную по территории Соединенных Штатов, например: она, разумеется, концентрирована в каких-то центрах, а между этими центрами в основном не происходит более-менее ничего. Тем более Советский Союз никак не был ровно закрашен на этой карте — все было очень сильно сконцентрировано в Москве и еще в нескольких крупных городах. В результате ассоциация со страной очень условна: это то, чем страна может гордиться, как спортом, как национальным достоянием, но ядро научной системы может быть не привязано к границам. Собственно, есть ядро и периферия в академической мироэкономике, и это ядро вовсе не обязано совпадать с политической картой». Почему провинциальная и туземная наука — не одно и то же «Про провинциальную и туземную науку есть по меньшей мере два разных уровня. Первый — идеологический: почти всегда за пределами Соединенных Штатов мы находим группу ученых, которые делятся по признаку “мы хотим сохранять наши уникальные национальные традиции” и “мы хотим развивать лучшие практики, по умолчанию взятые из США”. Второй уровень — это насколько люди реально изолированы от коммуникации, то есть насколько они по какой-то причине выключены из научного обмена. Гравитация между этими вещами есть, но она не означает, что они обязательно совпадают: можно быть идеологически антизападным и при этом копировать международные институты, а можно быть изолированным и именно поэтому производить неожиданные вещи. Никакой автоматической стигмы, связанной с исключенностью, здесь нет». Почему в изоляции самой ценной фигурой становится посредник «Чем сильнее сообщество внутри границ одной страны, говорящей на одном языке, изолировано от всего остального мира, тем больше интереса и ценности у тех, кто каким-то образом эту границу преодолевает. И одновременно основное занятие для людей, которые могут ее преодолеть, — это служить мостиком. Эта модель очень хорошо видна на истории советской и постсоветской социологии, где главными фигурами часто становились не те, кто создавал полностью автономные теории, а те, кто ввозил идеи, учебники, методы и объяснял, что происходит во внешнем мире. И как ни странно, когда разрыв увеличивается, когда мы строим железный занавес, чем прочнее железный занавес, тем ценнее дырка в этом железном занавесе. И любой, кто в эту дырку устраивается, начинает чувствовать, что дело его жизни — помогать идеям циркулировать».